Гюэль встал, размял окоченелые жилы, растряс поломанные кости под кожей, как в мешке. И поплёлся в лабиринт щелей между скалами.
Бритц отцепил свою вестулу с хромосфеном и отдал мне. Жаль, у нас не было запасной брони, потому что Нахеля ни в коем случае нельзя было оставлять на берегу без защиты. Поэтому Кайнорт просто поддел футболку потолще и защёлкнул воротник на куртке.
— Что? — он поймал мой скептический взгляд и похлопал себя по сердцу. — Я переложил куски Жуайнифера и Кута в нагрудный карман. Они будут моей бронёй.
— В твоём случае я бы насыпала их, что ли, в шапку… из вольфрама.
Мне досталась не такая впечатляющая улыбка, как Гюэлю. Я шла за ними и, придерживая края капюшона, пыталась нащупать свои мысли в клочках ваты, которая забивала уши и голову. То, что говорил Бритц, когда манипулировал, в подавляющей массе звучало мерзко. Начиная от того, как вкусно пахнет жареная шчера, до… Хотя сегодня этим можно было и закончить. За всё время я уяснила о Зверобое две взаимоисключающие вещи: во-первых, что парадоксально для умбрапсихолога, он почти никогда не врал. По крайней мере, я не помнила такого случая и только из осторожности добавила «почти». Во-вторых, его слова следовало делить на… не знаю, на шесть, хотя бы по количеству лап. Потому что — спасибо Злайе — я знала, что корень языка у шчеров находится в глотке, и «до пупа» он бы точно не достал. Значит, Бритц вряд ли когда-нибудь проделывал это сам. Точнее, вряд ли со шчерами.
— Всё равно считается, что я тебе показал, — притормозил Кайнорт, чтобы поравняться со мной. — Что безнадёжен.
— Боюсь, остров не дал тебе шанса. Ты провалился.
— Нет. Эй, нет. Не важно, что Гюэль шевелится. Я его убил.
Но я уже вознамерилась его уничтожить за «незамарайку»:
— Я не зажмуривалась, и мои глаза говорят: «Ты провалился».
— Да ты серьёзно? — он откинул мой капюшон и с явным облегчением обнаружил, что я смеюсь над ним.
— Ты его убил, убил. Но вышло слишком иронично, чтобы я усвоила только то, что ты пытался этим преподать. Знаешь, это… как будто ты толкнул супницу, чтобы показать, каков ты мамкин злодей, но уронил её себе на голову. И она застряла на ушах.
— Думаешь, это я вынес урок? — Он потёр кончик уха. — Ладно, я подумаю.
Тем временем я уже открыла рот, но закрыла за ненадобностью. Хотя я знала, что Бритц — штука слишком скользкая, чтобы его можно было проткнуть острым словом, но не рассчитывала на такую уступчивость. В чём его нельзя было упрекнуть, так это в неумении сглаживать многоугольники споров. Он их просто пускал под откос.