Водка за время нашего разговора нагрелась, пошла тяжело, поэтому допивать и перезаказывать не стали, отодвинули полупустой графинчик в сторону. Мы лучше со всем нашим усердием займёмся одуряюще пахнущей соляночкой, дабы перебить поганое послевкусие, а там уже и нетерпеливо мнущийся чуть в стороне официант поджидает, когда же можно будет нести второе. А я еще и десерт заказал, не удержался. Решил сладеньким себя побаловать, парочкой вкуснейших, по уверениям того же самого официанта, эклеров. Да под горячий, крепкий чай. Скажете, что после водки плохо пойдёт? Ещё как хорошо пойдёт, только подавай. Да и не так уж много мы выпили. Скорее даже мало под такой многообещающий разговор, требующий обязательного(я же вижу нетерпение Петра Николаевича и его явное желание позадавать мне дополнительные вопросы) продолжения, да под отличную закуску.
После обеда возвращаться на завод не стали, отправились в мой гостиничный номер. Там сподручнее будет разговоры вести, а то что-то моя шпиономания разыгралась. Не дай бог враг подслушивает. Или это теплая водочка так на расслабившийся организм подействовала?
И проговорили мы с капитаном ещё несколько быстро пролетевших часов, почти до самого ужина. С профессиональных тем как-то незаметно соскользнули на другие, не менее важные и такие же для нас насущные. Поговорили о политике, но немного, для затравки разговора и, наверное, для того, чтобы прощупать, так сказать собеседника, кто чем дышит, после этого и разговор пошёл даже как-то более доверительный, что ли. Пётр Николаевич с горечью поведал о недавней гибели своего младшего брата Михаила во время испытания нового аэроплана. Помолчали. Лезть с выражением сочувствия не стал. И так всё понятно. Но чуть позже ещё раз, как бы невзначай, коснулся темы аварийного покидания самолёта в воздухе с применением парашюта, и, конечно же, обязательного использования привязных ремней в полёте. Рассказал и о своём недавнем случае при приземлении, когда из-за глупой бравады не пристегнулся и в результате вот он, шикарнейший шрам на лбу, который теперь будет всю жизнь напоминать мне о моём собственном раздолбайстве.
Показалось мне или нет, но, пожалуй, только теперь, после демонстрации своего изуродованного лба я убедил Нестерова. Когда шрам свой показал и рассказал, каким образом его приобрёл. До этого он как-то слишком легко выслушивал мои доказательства, не проникали они глубоко в его сознание. Мол, посидим-поболтаем, а я всё равно при своём мнении останусь. А тут впервые по-настоящему задумался, искоса поглядывая на мой лоб. А потом и вообще посмурнел. Наверняка брата вспомнил. Был бы он тогда привязан, глядишь и вышел бы живым из той передряги.