Князь, что с ним бывало крайне редко, немного опаздывал. Бывший подъесаул Авдеев, одетый в толстую кожаную куртку на овечьем меху и такие же утеплённые штаны, в нетерпении нарезал круги вокруг самолёта, механики в очередной раз что-то проверяли. Да и Андрей изрядно волновался, хотя учтены были, кажется, все известные нюансы.
Наконец, подкатил разъездной аэродромный грузовичок, привёз от проходной Тенишева. Тот поздоровался за руку с Андреем, кивнул инженерам. Подбежал взбудораженный подъесаул, отрапортовал, прикладывая ладонь к лётному шлему:
— Летчик-испытатель Авдеев к выполнению первого полёта готов!
Тенишев не стал подходить и осматривать самолёт: сам недавно в цехе всё посмотрел, а многое и пощупал. Сказал только:
— С богом!
Механик подал парашют. Авдеев надел лямки, застегнул карабины и полез в кабину. Уселся, повозился какое-то время, пристёгиваясь к сиденью, и закрыл фонарь остекления.
В толпе зрителей стихли все до единого разговоры. Механики вытащили из-под колёс стояночные колодки. С тихим шелестом закрутился пропеллер. Вскоре шелест перешел в пронзительный свист. Самолёт начал разбег, оторвался от земли и перешел в стремительный набор высоты.
Тенишев озаботился биноклем, остальным пришлось разглядывать малюсенькую точку в небе, прищурившись и приложив козырьком ко лбу ладонь, защищая глаза от яркого солнца. Аппарат заложил лёгкий вираж. Один, другой, потом крутнул резкий разворот, несколько бочек[1] и завершил представление, исполнив петлю, в верхней точке которой самолёт оказался вверх колёсами.
Поразив зрителей этими невиданными прежде манёврами, самолёт пошел на посадку, и через несколько минут уже вновь стоял на старте. Откинулась крышка фонаря кабины, Авдеев несколько неловко выбрался на крыло, спрыгнул на землю и, стараясь печатать шаг, что выходило не очень ловко в мешковатом костюме с болтающимся под коленками парашютом, двинулся к начальству. Тем не менее, он справился. Отдал честь князьям, не в силах сдержать на лице широченную улыбку, попытался было доложить по форме, но Тенишев его остановил:
— Давайте, Сергей Прокопьевич, по-простому, своими словами. Ваше первое впечатление.
— Первое впечатление? — переспросил Авдеев.
И, сбросив на землю краги, продемонстрировал два оттопыренных больших пальца:
— Во! Я думал, «Сатурн» — это вершина, лучше не бывает. Но это… Это даже не песня, мечта! И скорость, и поворотливость, и мощь… Прямо чувствуешь, как он на каждое движение ручки отзывается, как буквально просится выделать что-нибудь этакое.
Авдеев изобразил руками абстрактные фигуры.