Сафин рвался вперёд. Он рвался к Ибрагиму, с ножом в руке, и его держали втроём. Сомов висел у него на одной руке. Запасной из-под Костромы — на другой. А Кержаков стоял сзади, обхватив Сафина поперёк туловища своими огромными руками, и держал так, как держат бычка на бойне. Сафин был маленький, легче Кержакова вдвое, но держали его с трудом. Он бился, выворачивался, что-то кричал по-татарски, и в этом крике было столько всего, что Арам, который знал по-татарски несколько слов, на всякий случай не стал переводить.
Ибрагим-ага смотрел на это с интересом. Как смотрят на хорошую драку на базаре.
Потом он сказал ещё одну фразу. Короткую.
— Он говорит, — перевёл Арам, — «Вижу, он её любит. Это хорошо. За любимую дают дороже. Я подожду».
Он развернул коня и уехал. Двое всадников за ним. Снег закрыл их через минуту.
Ночью курды увезли своих мёртвых со склона, а у костров команды положили двоих раздетых солдат третьей роты. Положили аккуратно, рядом, лицом вверх, и даже прикрыли им глаза.
Сафин до утра сидел у «Гульнары». Не спал. Не говорил. Только держал руку на кожухе, будто проверял, на месте ли она.
* * *
К шестнадцатому полк стоял на новой линии, у самой границы, на тех же высотах, откуда уходил в наступление две недели назад.
Новая линия была старой. Те же окопы, те же камни, те же землянки, которые не успели обжить и уже бросили. Только снега стало больше. И мороза. По ночам вода во флягах замерзала, а утром у людей не гнулись пальцы на ногах.
Гордеев собрал команду.
— Слушать всем, — сказал он. — Это важнее патронов. Важнее хлеба. Ноги. Кто отморозит ноги, тот не воюет. Кто не воюет, тот мёртвый, только медленно. Портянки менять два раза в день. Мокрые сушить на груди, под гимнастёркой, телом. Сухие держать в запасе. Сухую портянку не выбрасывать. Ни одной. Ни при каких обстоятельствах. Понятно?
— Понятно, ваше благородие.
Через два часа к Гордееву прибежал взмыленный фельдфебель соседней роты, жаловаться.
Дело было в том, что Кержаков пошёл по окопам. Он пошёл не по команде, а по всему батальону, от землянки к землянке, и в каждой землянке спрашивал, есть ли сухие портянки. И если были, забирал. Все. Аккуратно сворачивал, складывал в мешок и шёл дальше. На вопросы отвечал одно: велено ни одной не выбрасывать. Солдаты в двух ротах сидели босые и ругались. Мешок у Кержакова был полон доверху, и он нёс его, как несут хоругвь на крестном ходе.
Гордеев нашёл его в третьей землянке. Кержаков стоял посреди землянки с мешком и смотрел на солдата, который прятал за спину сухую портянку.