Лешие стреляли из-за камней. Тихоня стрелял с колена, спокойно, и всадники, которые пытались объехать камень слева, падали по одному. Кержаков стрелял стоя, во весь рост, как на стрельбище, и от каждого его выстрела кого-то сносило с седла.
Это длилось меньше минуты.
Потом курды повернули. Те, кто мог повернуть. Они ушли вверх по склону, так же быстро, как пришли, и на краю ущелья их стало вдвое меньше, чем было. На склоне остались лежать кони и люди. Кони кричали. Тихоня встал, прошёл вперёд шагов на двадцать и стал стрелять по раненым коням, по одному, не торопясь, глядя каждому в глаза. Никто его не остановил.
Обоз прошёл ущелье.
Гордеев подошёл к камню. Сафин лежал за пулемётом, не двигаясь. Руки его всё ещё держали рукоятки. Из кожуха шёл пар.
— Сафин.
Сафин поднял голову. Лицо у него было мокрое, то ли от снега, то ли от пота, то ли ещё от чего. И на этом лице было такое выражение, какого Гордеев не видел у него никогда. Ни в Пруссии, ни под Орлау, ни на ветряке. Счастье. Чистое, полное, детское, как у жениха на собственной свадьбе.
— Ваше благородие, — сказал Сафин хрипло. — Вы видели? Видели, как она? По коннице! Она первый раз по коннице! И как она! Как она!
Он повернулся к «Гульнаре» и сказал ей что-то по-татарски, быстро, нежно, захлёбываясь. Потом погладил кожух. Обжёгся. Подул на пальцы. И снова погладил.
Гордеев постоял и отошёл. Не всякое счастье надо видеть со стороны.
* * *
Вечером с курдской стороны приехал всадник с белой тряпкой на пике.
Он остановился шагах в двухстах и что-то крикнул. Арам выслушал и перевёл. Ибрагим-ага хочет говорить. О мёртвых. Ибрагим-ага предлагает вернуть тела двух солдат, которых его люди взяли у камня. Гордеев только теперь понял, куда делись те двое. Взамен Ибрагим-ага хочет забрать тела своих людей со склона.
— Скажи, пусть приезжает, — сказал Гордеев.
Ибрагим-ага приехал сам.
Он приехал на том же светлом коне, в том же длинном халате, перехваченном серебряным поясом, с двумя всадниками за спиной. Вблизи он оказался немолодым, лет пятидесяти, с седой бородой, подстриженной клинышком, с орлиным носом и с глазами, которые смотрели весело, внимательно и очень спокойно. Так смотрит на базаре купец, который точно знает, сколько стоит товар, и знает, что покупатель этого не знает. На груди у него висел тот самый бинокль, цейсовский, новый, без единой царапины. Совсем новый, подумал Гордеев. Вряд ли с убитого. Скорее подарили.
Они встретились на дороге, посередине между двумя кострами. Гордеев и Арам. Ибрагим и двое. Свои остались у костра, шагах в двадцати. Над ними шёл снег.