Ибрагим заговорил первым. Говорил он долго, неторопливо, с удовольствием, как говорят люди, которые любят говорить. Арам переводил. Переводил, как всегда, всё.
— Он говорит: «Мир тебе, молодой начальник, и да будет снег тебе мягок. Я видел тебя в стекло, и ты видел меня. Ты молод, а глаза у тебя старые. Это хорошо. С такими глазами долго живут. Я слышал о тебе от людей, которые ходят через горы. Говорят, ты ходишь ночью, как волк, и твои люди носят на шапках ветки, как козлы, которые объелись кустов». — Арам на секунду запнулся, но продолжил ровно. — «Я отдам тебе твоих мёртвых. Они плохо шли, поэтому мёртвые. Ты возьми их, и я возьму своих. Мёртвым всё равно, а живым приятно».
— Скажи, что согласен, — сказал Гордеев.
Арам сказал. Ибрагим кивнул, будто иначе и быть не могло. И тут же, не меняя тона, спросил о другом.
— Он спрашивает, — перевёл Арам, — что за пушка стреляла сегодня из-за камня. Он говорит, что такой пушки не видел. Он видел у турок, у турок есть такие, но турки стреляют из них, как старухи. А эта стреляла, как молодой джигит.
Гордеев подумал. Врать смысла не было. Курды видели всё.
— Скажи: пулемёт. Максим.
Арам перевёл. Ибрагим кивнул. Потом спросил ещё. Арам перевёл и замялся.
— Он спрашивает… Он слышал, как ваш пулемётчик кричал ей что-то. Ему ещё неделю назад рассказывали на карсском базаре, что у ссыльного начальника есть пушка с именем. Он спрашивает, правда ли, что имя женское.
Сафин, стоявший у костра, услышал это. Гордеев понял по тишине за спиной.
— Правда, — сказал Гордеев. — Гульнара.
Арам перевёл.
Ибрагим-ага засмеялся.
Он смеялся долго, запрокинув голову, и седая борода у него тряслась, и двое всадников за его спиной смеялись тоже. Потом он вытер глаза рукавом халата и заговорил снова, весело и громко, так, чтобы слышали все.
Арам переводил ровно, слово в слово, и голос у него не дрогнул ни разу.
— Он говорит: «Гульнара. Цветок граната. Хорошее имя. У меня три жены, и ни одна не кричит так громко. Скажи своему мусульманину, что я хочу её. Я дам за неё калым, как за невесту. Сто турецких лир золотом и двух коней. Хороших коней. Я дам больше, чем дают за дочь бека. Пусть он отдаст её мне, и я буду её любить, и она будет стрелять для меня. Женщина должна быть в доме у сильного мужчины, а не в обозе у бедного солдата. Это по закону».
Гордеев не успел обернуться.
За спиной раздался звук. Не крик, а что-то вроде рычания, низкого, горлового, как у собаки, которой наступили на лапу. Потом топот. Потом другой звук, тяжёлый, будто кто-то упал. Гордеев обернулся.