— Фельдфебель, — сказал Гордеев. — Я сказал: не выбрасывать.
— Так точно.
— Я не сказал: собирать.
Кержаков подумал. Честно, основательно, как пашут.
— А они выбросят, ваше благородие, — сказал он наконец. — Я видел. Вчера один выбросил. Сухую. Говорит, в ней дыра. Дыра — это не мокрая. Значит, сухая. Значит, выбросил сухую. — Он помолчал. — Я собрал, чтоб не выбрасывали.
Гордеев посмотрел на мешок. На солдата. На Кержакова.
— Раздай обратно, — сказал он. — Каждому его. И объясни, что выбрасывать нельзя.
— Слушаюсь.
Кержаков раздавал портянки до вечера. Раздавал, называя каждого по фамилии, и каждому объяснял, коротко, тем самым голосом, от которого шевелилась пыль. После этого в батальоне никто не выбросил ни одной портянки. Ни сухой, ни мокрой, ни с дырой. Батальон боялся.
* * *
Вечером Гордеев пошёл к Дробязко.
Тот сидел в землянке, у печурки, с трубкой. На лавке рядом лежала карта, придавленная кружкой. Лицо у него было серое, усталое, и усы висели ниже обычного.
Гордеев доложил: убитых в команде нет, один раненый отправлен в тыл. Курдов отбили. Тела отданы и получены. Ноги у людей целые.
Дробязко выслушал, кивнул, затянулся.
— Знаю. Про портянки тоже знаю. — В усах у него мелькнула тень улыбки и пропала. — Хорошо, подпоручик. Хорошо. Ничего. Кавказ и не таких…
Дверь землянки распахнулась. Внутрь ворвался холод, снег и санитар, а за санитаром двое солдат внесли носилки. На носилках лежал офицер, молодой, с серым лицом, в окровавленной шинели. Глаза у него были открыты, но смотрели не сюда.
— Ваше высокоблагородие, — сказал санитар, — капитан Мелик-Шахназаров, из второго батальона. В разведке. Куда его?
Дробязко встал. Посмотрел на носилки. Трубка в его руке погасла.
— Сюда, — сказал он. — Сюда, к печке.
Он больше ничего не сказал. Не договорил. Присказка осталась висеть в воздухе, оборванная посередине, как недостроенный мост.
Гордеев стоял и ждал. Он ждал конца фразы. Ждал, как ждут, чтобы второй сапог упал на пол. «…переваривал». Одно слово. Но Дробязко его не сказал. Он стоял над носилками, большой, седой, тяжёлый, и смотрел на мальчика в окровавленной шинели, и ничего не говорил.
Гордеев вздрогнул. Сам не понял, от чего. От холода, наверное. Дверь стояла открытой.
* * *
Приказ пришёл в ночь на семнадцатое.
Его привёз вестовой из штаба, на запаленном коне, и Дробязко прочёл его при свече, прищурившись, и передал Гордееву. Без слов. Гордеев прочитал. Приказ был короткий: сводную охотничью команду вывести из боевой линии. Направить в Сарыкамыш. На отдых и пополнение. Прибыть в трёхдневный срок.