Санитарный поезд притих. Притихли дамы у самовара. Двадцать два человека в исподнем повернулись к барину и приготовились слушать.
Гордеев не помнил ни строчки.
Глава 2
Стихов не было. Зато был устав.
Устав Гордеев знал так, как не знал ничего на свете: наизусть, с запятыми, с номерами статей. Его вбивали в училище, его сдавали каждую весну, его зачитывали на разводах, и за двадцать пять лет он прошёл через голову столько раз, что лёг там слоем, как ил на дне. Сирень бы оттуда не выросла. А вот часовой вырос сам.
Гордеев положил дамскую булку на ящик. Выпрямился. Посмотрел поверх голов гимназисток куда-то на водокачку, как смотрели в его школе на портрет над доской, и сказал негромко, раздельно, с той интонацией, с какой учительница литературы велела читать Некрасова:
— Часовой…
Пауза.
— … есть вооружённый караульный…
Пауза длиннее. Гимназистки перестали дышать.
— … выполняющий боевую задачу. По охране. И обороне. Порученного ему. Поста.
Он помолчал и добавил, уже тише, глядя в степь за вокзалом:
— Часовой обязан бдительно охранять и стойко оборонять свой пост.
И замолчал совсем.
Над перроном стояла тишина. Санитарный поезд смотрел из окон. Дама в пенсне держала булку на весу и забыла, кому несла.
— Боже мой, — прошептала решительная. — Это же… Это футуризм?
— Он самый, — сказал Гордеев.
— К нам зимой футуристы приезжали, — сказала пунцовая, забыв зажмуриться. — Один был в жёлтой кофте, его потом в газетах ругали. Но у него было… не так. У него было громко. А у вас — сурово.
Про того, в жёлтой кофте, Гордеев знал больше, чем гимназистка. Знал, например, что стихи про лошадь, которые он прочёл взводу в первую же неделю в Пруссии, тот ещё не написал. Но промолчал. Футуристу в его положении полагалось молчать загадочно.
— Про часового — правильно, — гулко сказал из глубины вагона Кержаков. Он произнёс это с одобрением, как говорят «аминь». — Часовому так и сказано. Не отвлекаться.
Из санитарного кто-то зааплодировал. За ним другой. Запасной из-под Костромы, решив, что поклон на сегодня за ним, снова поклонился. Гимназистки попятились, всё так же держась за руки, и решительная, уже уходя, шевелила губами. Гордеев прочёл по губам: «вооружённый караульный». Она запоминала.
Лет через сорок, подумал он, в каком-нибудь городском музее седая дама прочтёт это на вечере «Забытые голоса Серебряного века». И зал будет слушать не дыша.
Прохор стоял у двери со щёткой в руке и смотрел на барина. Смотрел долго, тем самым взглядом, каким глядел в Пруссии, в первые дни, когда барин взял ложку не так, как брал её всю жизнь.