Кержаков стал назначать караул.
— Я подежурю, — сказал Сомов.
Сказал негромко, со своих нар, не поднимая головы от гимнастёрки, которую всё ещё штопал. Будто между делом. Будто ничего особенного.
В вагоне притихли. Сомов с самого болота ни разу не вызывался ни на что. Он делал, что велят, и больше ничего, и говорил так мало, что добровольцы, которые не знали его по Пруссии, считали его немым. Теперь он отложил гимнастёрку, взял винтовку и сел у двери. У той самой. Рядом с охапкой соломы, на которой никто не спал.
Кержаков посмотрел на него. Долго, основательно. Потом кивнул.
— Двоих возьми.
— Возьму, — сказал Сомов. И, подумав, назвал двоих, и назвал правильно.
Гордеев лёг на нары и закрыл глаза. Унтерами становятся не тогда, когда пришивают лычки, подумал он. А вот так. Когда в первый раз говорят «я» раньше, чем их спросят.
Ночью никто ничего не украл. Утром у двери нашли чужой мешок: кто-то пришёл за сапогами, увидел у двери Сомова с винтовкой и бросил своё, лишь бы уйти. В мешке оказались чьи-то сапоги, почти новые. Прохор долго их разглядывал и решил, что барину велики, а Сомову в самый раз. Сомов взял и ничего не сказал, но покраснел.
* * *
Утро было серое, тихое, и пахло всё тем же.
Прохор кипятил на печке чайник. Перельман ковырял кукушку. Сафин сидел у «Гульнары». Сомов спал наконец, сидя, у той же двери. Гордеев стоял на перроне и смотрел на вокзальные часы, на которых было петербургское время. По петербургскому было семь. По солнцу — девятый час. По его собственному календарю шло двадцать девятое октября, и турецкие корабли, если он ничего не путал, уже уходили от Одессы обратно в море.
Дверь телеграфной распахнулась так, что задребезжало стекло.
На перрон выбежал телеграфист, молодой, без фуражки, с телеграфной лентой, волочившейся за ним по доскам. Он оглянулся, будто не знал, кому сказать, и закричал сразу всем: носильщикам, буфетчику, солдатам у пакгауза, Гордееву:
— Турки! Турки Одессу обстреляли! Ночью! И Севастополь! С моря!
Перрон замер. Носильщик уронил тюк. Буфетчик перекрестился. Кто-то в соседнем эшелоне закричал «ура», неуверенно, и сразу замолчал. Потом там же, в соседнем эшелоне, нестройно, вразнобой, запели «Боже, царя храни». И в теплушке, в руках у Перельмана, вдруг закуковала кукушка. Перельман посмотрел на неё с ужасом, как на заговорившую рыбу. Кукушка куковала до самого «царствуй на славу» и ушла в домик сама.
Прохор высунулся из теплушки с чайником в руке. Посмотрел на телеграфиста. Потом на барина. Потом на запад, туда, где за городом, за промыслами, за серым небом лежали горы, а за горами — то, что барин называл Турцией.