Гордеев промолчал. Он знал, что придёт с гор в декабре, пусть и не с этих. Не помощь. Турецкие корпуса без шинелей, и мороз, и снег по пояс. Но Кержаков смотрел на горы так, как другие смотрят на храм, и Гордеев не стал ему мешать.
Сам он на горы насмотрелся на всю жизнь, на ту, прошлую. Смотреть на них второй раз его не тянуло. Он смотрел на Кержакова.
Кержаков стоял в двери до самого Дербента. Только раз отвлёкся: на разъезде мимо проехал горец верхом, в бурке и высокой папахе. Кержаков проводил его взглядом, подумал и сказал:
— Голову бреет, а бороду оставил. — И, подумав ещё, вынес приговор: — Наполовину правильный человек.
* * *
В Дербенте Сафин пропал на полчаса, а нашёлся у буфета, где спорил с муллой.
Гордеев увидел их с перрона. У стены станционного буфета, в тени, стоял старик в белой чалме, с седой бородой, подстриженной коротко и ровно, и с чётками в руке. Перед ним стоял Сафин, маленький, взъерошенный, в фуражке с голым прутиком, и говорил. Говорил он быстро, горячо, по-своему, по-татарски, и размахивал руками так, будто описывал невесту. Старик отвечал медленно, и его язык был похож на сафинский, как двоюродный брат на родного. Понимали они друг друга примерно через слово, и обоих это ничуть не смущало.
Гордеев подходить не стал. Договорив, Сафин вернулся сам, сияющий, и доложил, не дожидаясь вопроса.
Дело вышло так. Сафин пошёл к буфету за кипятком, а у буфета стоял мулла, и Сафин, конечно, не утерпел и рассказал ему про неё. Рассказал всё: как она стала, как держала окно на ветряке, как шла через болото на плече. Мулла выслушал и нахмурился. Он спросил, правильно ли давать орудию войны женское имя. Женщина, сказал мулла, — это мать, сестра и жена. А железо, которое убивает, — это железо.
Сафин сказал, что у русских пушки называли «единорогами», а это и вовсе зверь, которого нет, и никто не обижался.
Мулла сказал, что зверь, которого нет, — это не женщина.
Сафин сказал, что у его деда ружьё звали «Апай», то есть тётка, и дед с ним прожил сорок лет и ни разу не промахнулся.
Мулла подумал и сказал, что хотел бы её увидеть. Посмотреть, что это за женщина, из-за которой правоверный так горячится.
— А я говорю: нельзя, — гордо сказал Сафин. — Жену чужому мужчине не показывают. Хоть ты мулла, хоть кто. Не положено.
Мулла, по словам Сафина, долго молчал. Потом засмеялся так, что чётки затряслись. Потом погладил бороду и сказал, что это ответ правоверного, и спорить с ним он не будет, потому что тут Сафин прав по всем законам. И благословил. Велел беречь её от чужих глаз и чужих рук.