— Так что можно, ваше благородие, — закончил Сафин. — Мулла одобрил. Женское имя можно. — Он подумал и добавил тише, ревниво: — А смотреть на неё нельзя. Даже мулле.
С того дня одеяло на «Гульнаре» лежало ещё аккуратнее.
Кержаков выслушал всё это молча, с котелком в руке. Потом спросил:
— А мулла бороду стрижёт?
— Стрижёт, — сказал Сафин. — Коротко. Красиво.
Кержаков вздохнул, как вздыхают над чужой ошибкой, которую уже не поправишь.
— Наполовину, — сказал он.
* * *
На стене дербентского вокзала, у кассы, висел отрывной календарь. Толстый, затрёпанный, с рекламой папирос под каждым листком. Верхний листок был вчерашний: кассир не успел оторвать. Гордеев оторвал за него. Под ним оказалось: «15 октября. Среда».
Он прибавил тринадцать. Двадцать восьмое.
Где-то сейчас, в Чёрном море, к Одессе и к Севастополю шли турецкие корабли. Может быть, уже вышли. Может быть, стояли в Босфоре, разводя пары. Гордеев не помнил часа. Он помнил только, что это будет ночью или под утро, и что потом турки скажут, будто русские напали первыми, и никто им не поверит.
Завтра. Самое позднее послезавтра.
— Барин, — тревожно спросил Прохор, заглядывая ему через плечо. — Вы чего на числа смотрите? Именины чьи?
— Турецкие, — сказал Гордеев.
Прохор перекрестился и больше не спрашивал.
* * *
В Баку пришли ночью, и Баку пах.
Он пах так, что это было первое, что про него узнали, раньше огней, раньше вокзала. Запах вошёл в теплушку ещё на подходе, сквозь щели, тяжёлый, сладковатый, чёрный, и лёг на всё: на солому, на шинели, на хлеб. Пахло нефтью. Сырой, жирной, той, что сочилась из земли по всему Апшерону и стояла на пустырях чёрными лужами. За городом, в темноте, над промыслами торчали вышки, сотни вышек, частые, как камыш на болоте, и где-то над ними горел факел. Кержаков посмотрел на чёрную лужу у пакгауза, в которой стояли звёзды, и сказал, что вот так, должно быть, выглядит смола, в которой грешников варят. Только остывшая.
Тихоня вылез на перрон первым и сразу остановился. Тяпка вылезла за ним. Оба понюхали воздух. Одновременно, одинаково, вытянув шеи.
Тяпка чихнула. Потом чихнула ещё раз, сердито, и посмотрела на Тихоню так, будто это он виноват.
Тихоня постоял. Потом сказал одно слово.
Слово было полесское. Но на этот раз его поняли все, до последнего добровольца. И Кержаков, который никогда не одобрял таких слов, подумал и одобрил молча.
Ночевать встали на запасном пути, у пакгаузов. Носильщик, которого Прохор угостил махоркой, предупредил шёпотом: здесь воруют. Всё. Сапоги с ног, котелки из-под головы, лошадей из-под всадников. Особенно у приезжих. Особенно у военных.