Штабс-капитан в комендатуре увидел Гордеева второй раз и вздохнул. Подумал. Сказал, что, раз команда числится за Кавказской армией, значит, ею ведает дежурный генерал. А дежурный генерал сейчас занят, потому что война.
Дежурного генерала Гордеев не увидел. Вместо генерала его принял полковник, который сказал, что сводная охотничья команда пока нигде не числится, потому что бумаги на неё не пришли. А раз бумаг нет, то и команды нет. И пусть подпоручик пока явится к коменданту.
В третий раз штабс-капитан даже не стал вздыхать. Он посмотрел на Гордеева долгим взглядом и уже открыл рот, чтобы сказать, куда идти.
— Были, — сказал из-за плеча Гордеева Кержаков.
Штабс-капитан закрыл рот.
— Везде были, ваше благородие, — пояснил Кержаков спокойно, как поясняют дорогу. — Тут были, в штабе были, у дежурного были. Теперь опять тут.
Штабс-капитан посмотрел на Кержакова снизу вверх. Потом на Гордеева. Потом на дверь, за которой сидели ещё человек двадцать с такими же вопросами. И сдался. Взял лист бумаги, написал на нём две строки и сказал, что до выяснения команду размещают на пересыльном пункте у вокзала. В пакгаузе.
— В пакгаузе, — повторил Прохор на улице с отвращением. — Опять в пакгаузе. Барин, мы когда-нибудь спать будем, как люди? В доме?
— Будем, Прохор. После войны.
Прохор посчитал в уме, сколько это может быть, и решил не спрашивать.
* * *
Троюродного брата Перельмана звали Хаим, и Хаим был трус.
Лавка его стояла на Армянском базаре, в узком проулке, где с каждого балкона свисали ковры и где пахло кожей, кофе и пряностями. Лавка была маленькая, с одним окном, с одной полкой и с тремя десятками часов, которые висели по стенам и тикали все вразнобой, как дождь по крыше. Перельман вошёл первым. За ним вошёл Гордеев. За Гордеевым, пригнувшись в дверях, вошёл Кержаков.
Хаим увидел Кержакова, сказал «ой» и исчез под прилавком.
Перельман подождал. Потом наклонился через прилавок и сказал что-то на идише. Из-под прилавка ответили, тоже на идише, жалобно и длинно. Перельман сказал ещё. Из-под прилавка ответили короче. Наконец Хаим вылез, маленький, сутулый, лысоватый, в жилете с цепочкой и с лупой в глазу, которую так и не вынул от страха.
— Он думал, мы пришли его забирать, — объяснил Перельман, и голос у него был странный. — В солдаты. Или за шпиона. Он думает, что сейчас всех будут забирать. Что турки придут в Тифлис. Что армяне будут бить грузин, а грузины армян, а все вместе евреев. Что русские уйдут. Он думает это с самого утра.
Хаим что-то быстро сказал, глядя на Кержакова.
— Он спрашивает, — перевёл Перельман, — не немец ли господин фельдфебель. Такой большой.