Остапенко без размышлений передал мне горсть длинных патронов к Нагану.

Шумной толпой придя в коммуну, мы взяли с собою Митьку. Он уже спал — пришлось разбудить.

— Ну что, веди, где ты там видел дрезины и Крюка?

— Пойдемте, дяденьки! — тихо произнес он, и мы отправились на другой конец завода.

Ночь выдалась темная, безлунная, как говорят, хоть глаз выколи. Низкие, тяжелые тучи плотно закрывали небо, изредка роняя на замерзшую землю мелкую, колючую снежную крупу. Пронизывающий, ледяной ветер завывал в трубах и проводах, нагоняя жути. Вскоре мы подошли к нужному пакгаузу.

— Вот здесь! — тихонько шепнул мне Митька.

— Давайте, братва! Только тихо! — скомандовал Остапенко.

Пакгауз оказался пуст, но в нем не чувствовалась той заброшенности, что обычно появляется в местах, давно оставленных людьми. Чиркнув спичкой, Пётр осмотрелся по сторонам. В углу мы заметили подобие очага, сложенного из выломанных из стен кирпичей, и старые, драные одеяла — не так давно здесь кто-то спал.

— О, смотри-ка окурок! — Сергей Бирюзов, присев на корточки, поднял с утоптанного пола короткий, почти истлевший остаток самокрутки. — Недавно курили! Так, а вон там что?

Взгляд наш упал на штабель ящиков, торопливо сложенных посередине пустынного помещения.

— Та-ак… Смотри-ка! Печать комиссии по изъятию ценностей! Это они! Они, точно! –радостно выпалил Сергей.

— Тише! — вдруг прошипел Пётр. — Всем молчать!

Поначалу все было тихо, и я уж подумал, что Остапенко просто приструнил Сергея, напомнив про режим тишины. Но вдруг снаружи, совсем рядом, послышался тихий, но отчетливый, какой-то вкрадчивый скрип снега под чьими-то осторожными, крадущимися шагами. Потом еще один. И еще. Кто-то приближался к пакгаузу. Мы замерли, превратившись в слух.

— Идут, гады, — едва слышно прошептал Петр, крепко сжимая в руке черный маузер. — Приготовиться! Без команды не стрелять!

Дверь пакгауза, старая, рассохшаяся, со скрипом, от которого у меня мурашки побежали по спине, приоткрылась, и в образовавшуюся узкую щель просунулась чья-то голова в большой, лохматой папахе. Неизвестный внимательно огляделся по сторонам и, видимо, не заметив ничего подозрительного в густом мраке пакгауза, удовлетворенно хмыкнул и шагнул внутрь. За ним, так же осторожно, вошли еще двое. Все трое были высокими, крепкими, одетыми в полушубки и валенки. Похоже, все они были вооружены — кто обрезом, кто «шпалером».

— Ну что, Михась, тут схороним эти цацки, чи, може, в другое место, понадежнее, потянем? — глухим, простуженным басом обратился один из них, тот, что был в папахе и, видимо, главарь, к подельнику. — А то Филин, падла, больно уж цену за них сбивает, говорит, рискованно сейчас с этим… церковным добром… связываться. Вся милиция на ушах стоит, ищут.