Особенно комично это выглядело в учреждениях. Вывески на всех конторах были переписаны на украинский. «Губернський комітет», «Народний комісаріат», «Робітничо-селянська інспекція» — эти непривычные слова смотрелись на фоне русской речи, звучавшей в коридорах, как экзотические растения, высаженные в неподходящую почву.

А с делопроизводством творилось и вовсе нечто невообразимое.

— Спрашиваешь, как мы отчеты пишем? — хохотал Алексей, секретарь нашей институтской ячейки. — О, это целая наука! У нашего завхоза, товарища Бобрикова, для этого есть специальный человек. Девчонка одна, Галя. Она сидит и тупо переписывает все его русские бумаги на украинский!

— То есть у нашего завхоза имеется личная переводчица? — удивился я.

— Какая, к черту, переводчица! — махнул рукой Алексей. — Она сама эту мову знает, как я китайский. У нее просто есть «самоучитель украинского языка для совслужащих» и словарь. Вот она и сидит, как мартышка, подставляет одно слово вместо другого. Получается такая абракадабра, что без слез читать невозможно! Но зато — все на мове, чин-чинарем! Ну и чего: сдает, значит, Бобриков отчет, а в горкоме ставят галочку: «украинизация на данном участке проходит успешно».

Я слушал и понимал, что вся эта кампания — это, по большей части, огромная, всесоюзного масштаба, показуха. Фикция. Игра в «дружбу народов», в которой никто, по сути, не был заинтересован, кроме горстки идеологов в столице. Но эта игра была опасной. Она порождала раздражение, отчуждение, лицемерие. Она создавала почву для будущих, гораздо более серьезных конфликтов.

И я еще больше укрепился в своей мысли. Нужно было что-то делать. Предложить альтернативу. Противостоять коренизации напрямую — это, конечно, было политическим самоубийством. А направить ее в другое, более разумное, более созидательное русло. И я надеялся, что мое письмо, которое я собирался написать в Москву, станет тем самым камешком, который сможет вызвать лавину. Или хотя подкинуть пару-тройку камешков под колеса этой слепой, бюрократической машины.

Пока я вел свою тихую «агентурную» работу, собирая факты о внедрении украинизации, жизнь в нашей радиолаборатории била ключом. Мы не просто паяли схемы. Мы создавали настоящее, живое радио.

Наш маломощный передатчик, собранный из трофейных деталей и чистого энтузиазма, работал. Поначалу мы выходили в эфир бессистемно, по вечерам. Кто-нибудь из ребят садился к микрофону и просто читал вслух передовицу из «Правды» или последние известия из сводок РОСТА. Но я понимал, что этого мало. Чтобы наше радио стало по-настоящему популярным, ему нужна была программа.