И тут внутри у меня что-то оборвалось. Нет, я, конечно, всегда помнил о ее «свободных» взглядах: она говорила об этом постоянно. Но одно дело — знать, и совсем другое — видеть.

Через три дня она, как ни в чем ни бывало, заявилась ко мне. Принесла откуда-то добытые апельсины, пахнущие солнцем, морем и далекими, недоступными странами.

— Леня, смотри, что у меня есть! — щебетала она, раскладывая их на моем шатком, заваленном чертежами столе. — Будем изживать витаминный голод! Настоящие, из Яффы!

Я молчал, глядя в окно, за которым кружился редкий снег.

— Что с тобой? — она удивленно посмотрела на меня. — Ты какой-то… неживой. Сопромат опять завалил?

— Я видел тебя Вика, — сказал я тихо, не поворачиваясь. — На Сумской. С военным.

Она на мгновение замерла, потом ее брови удивленно поползли вверх.

— Видел? Ну и что? Это мой старый знакомый, мы вместе в кружке эсперанто занимаемся. Он — очень славный малый. Мы просто гуляли.

— Просто гуляли? — горько усмехнулся я, поворачиваясь к ней.

— Леня, ты что, ревнуешь? — она рассмеялась, и этот легкий, беззаботный смех резанул меня по сердцу. — Я же тебе говорила: ревность — уродливый пережиток собственнической морали. Это чувство, которое унижает и того, кто ревнует, и того, кого ревнуют. Мы — свободные люди. Мы не принадлежим никому, как вещи!

— Ну, то есть — сегодня со мной, завтра — с ним?

— А почему нет? — она посмотрела на меня с искренним недоумением. — Если мне хорошо с тобой, и хорошо с ним? Разве это преступление? Любовь — это не паек, который выдают по карточкам, в одни руки. Это — солнце, оно светит для всех!

И в этот момент я понял, что все кончено. Я не мог, не хотел жить по ее правилам. Мне нужно было все или ничего.

— Знаешь, Вика, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо и отчужденно. — Я, наверное, не дорос до твоей свободной морали. Я — собственник. Пережиток прошлого. И поэтому я не вижу больше смысла в наших встречах!

Она удивленно посмотрела на меня.

— Ты что… ты меня прогоняешь? Из-за этих глупых, мещанских предрассудков?

— Я просто ставлю точку, — сказал я. — Мы слишком разные.

На ее лице отразилась целая гамма чувств: удивление, обида, гнев.

— Ну и дурак, Брежнев! — фыркнула она. — Сухарь! Живи со своими сопроматами и чертежами, комсомольская вобла!

Она схватила свою шубку и, не прощаясь, выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что в единственном окошке зазвенели стекла.

А я остался один. В моей каморке еще пахло забытыми апельсинами и ее духами. Но было тихо и пусто. Нда… Вот тебе, парень, наука! Я сам того не заметив, привязался к ней.