— Механизм известен, коллеги, он в руководствах есть, просто редкий, и на фоне беременности картина смазана. Иммунная реакция на препарат. Организм вырабатывает антитела, они бьют по собственным тромбоцитам, тромбоциты рушатся. Отсюда кровоизлияния и сыпь, которая не бледнеет, отсюда лихорадка и вся эта маска сепсиса, на которую мы купились. Сроки сходятся идеально. Реакция разворачивается на пятые сутки от старта, у Гусевой пятые, у Ковалёвой тоже, день в день по листам. Посевы стерильны. Мы неделю ищем микроба, которого не существует.

— А если существует? — Тарасов сидел набычившись, но утренней ярости в нём больше не было. Его точило, и это видели все, он крутил в пальцах карандаш, ломал его взглядом, откладывал. — Если он есть, просто мы его не высеяли? Отменим антибиотики, отменим… это ваше… и к утру два сепсиса без прикрытия. Я не могу так ставить, Саша. Я много лет не ставлю на «скорее всего».

— Никто не предлагает отменять антибиотики, — сказала Зиновьева. — Предлагается отменить один препарат.

— Который назначен по показаниям! У лежачей беременной с её анамнезом тромб, это смерть быстрее любого вашего иммунитета! Ключевое здесь — беременной!

— Глеб…

— Под санитарной службой. Без возбудителя. На теории и словах пациентки. — Кобрук говорила в стол, голосом, который боится обеих ошибок сразу. — Если мы ошибёмся в эту сторону, нас закроют. Если в ту, мы похороним двоих. Я не возьму это решение одна.

Взгляды, не сговариваясь, сошлись на Шаповалове.

Он сидел на своём месте во главе стола и молчал. Перед ним лежали карты Грача и листы Зиновьевой, но смотрел он не в них. Он долго и тяжело смотрел на сына, стоявшего у окна, и в этом взгляде велся мучительный выбор.

— Утром соберём расширенный консилиум, — наконец сказал Шаповалов. — С областными, я договорюсь, приедут к девяти. Там и решим. До утра схема прежняя.

Это был компромисс вместо решения, и все в ординаторской понимали, из чего он слеплен, из страха, из санитарной службы, из невозможности менять курс на ночь глядя.

До утра больным предстояло жить под наращенными дозами.

Домой Грач не пошёл.

Он сидел у смотрового стекла палаты, с тремя картами на коленях, и проверял себя. В двадцатый раз, теперь уже в двадцать первый, даты, дозы, интервалы, кривые тромбоцитов, всё сходилось и от этой сходимости было только хуже, потому что за стеклом, в глубине красной зоны, лежали два живых человека, которым с вечера наращивали то, что он считал ядом.

В половине второго ночи сестра в защитном костюме вошла в седьмую палату и повесила на штатив Гусевой свежий пакет. Наращенная схема, ночное введение, всё по листу, утверждённому консилиумом. Грач видел через стекло, как она отрегулировала капельницу, проверила катетер и вышла.