Филипп здесь выступил нашим переводчиком.

— Взаимно, — обронил Чен.

И больше ничего.Вот тут я и почувствовал первый холодок за весь этот теплый вечер.

Лицо профессора было безупречно вежливым. Он говорил правильные слова, держал верный тон, кланялся ровно настолько, насколько положено. И при всем этом глаза его оставались холодными. Между нами, сразу легла гладкая, невидимая стена, и я никак не мог взять в толк, откуда она взялась.

Я знаю, как встречаются хирурги. Двое людей одного редкого ремесла, сошедшиеся над одним тяжелым случаем, обычно тянутся друг к другу. Профессиональная жадность, любопытство, желание сверить руки. Я ждал этого от Чена. Можно сказать ждал собрата, который завтра встанет со мной к одному столу.

А получил вежливую ледяную стену.

— Как вам дорога, лекарь? — спросил он, отпивая чай, и вопрос был дежурным.

— Долгая, — сказал я. — Профессор, давайте о деле. Я сегодня познакомился с вашими пациентками. Замечательные девушки. Что вы можете сказать мне об анатомии сращения? Я ведь до сих пор не видел ни одного приличного снимка.

Лицо Чена не дрогнуло, но пауза перед ответом вышла длиннее, чем нужно.

— Случай сложный, — сказал он. — Очень сложный. Но решаемый. Подробности обсудим в рабочем порядке.

— Когда?

— Когда придет время.

Я смотрел на него. Во мне все говорило, что человек напротив не рад мне ни на грош. Что он отвечает заученно, обтекаемо, выставив стену там, где между коллегами должна быть распахнутая дверь. На фоне неподдельного радушия императора и светлой открытости сестер эта его глухая холодность торчала, как черный камень.

Что-то здесь было не так. И я, как привык, пошел напролом.

— Профессор Чен, — сказал я, ставя пустую чашку на стол. — Я не привык работать вслепую. Пока я не увижу все, об этой операции от меня не услышат ни слова. Все снимки, все анализы, всю историю болезни от первого дня. Полностью. Я хочу видеть бумаги. Сейчас.

В комнате стало тихо.

Мастер замер с чайником в руках. Филипп рядом со мной чуть напрягся, готовый сглаживать, переводить и смягчать. Все ждали, что ответит Чен.

Профессор медленно поставил свою чашку. Поднял на меня глаза, и в холодной их глубине на миг проступила злость, тут же укрытая вежливостью. На миг мне показалось, что он сейчас откажет. Что сошлется на поздний час, протоколы, усталость, на тысячу китайских любезностей, за которыми так удобно прятать «нет».

Но он не отказал.

— Конечно, — сказал он, и губы его сложились в ровную линию, отдаленно похожую на улыбку. — Идемте со мной, лекарь.

Он поднялся, одернул пиджак и уверенный направился к двери, не оглядываясь, что я пойду следом. И в самом развороте плеч, в том, как он встал, в ровной, гладкой, безупречной готовности было что-то насквозь неохотное. Будто я полез туда, куда меня не звали. Будто, соглашаясь, он шел на вынужденный, неприятный для себя ход, одолжением тут не пахло.