С Серёгой и Изей, который, как ни странно, вовсе не еврей, а вовсе даже Изяслав, мы, напротив, быстро подружились. Ребята они славные, нос не задирают, а когда поняли, что с моей помощью могут расширить репертуар, мы стали совсем своими.

Единственная с кем у меня натянутые отношения, это Мария. «Задунайская» — это псевдоним. На самом деле она Куницына. Барышня сколь красивая, столь же и стервозная. На репетициях не вмешивается, но смотрит так, как будто именно я отравил Моцарта, а стоит мне взять в руки инструмент, корчит такую кислую физиономию, словно только что сгрызла целый лимон. Не тот, который деньги, а фрукт из семейства цитрусовых.

— Есть что-нибудь новенькое, маэстро? — подмигивает Сережка.

— Конечно, — бурчу ему в ответ. — Я же Йозеф Гайдн [1], чтобы писать вам каждый день по симфонии! Хотя…

— Что?

— Знаете, мне только что встретился беспризорник…

— Вот уж удивительная встреча! — не может удержаться от сарказма Маша.

Кажется, она не сипит. Значит, скоро вернется на сцену…

— Минуточку, — перебираю ещё толком не отошедшими от мороза пальцами струны.

— Ночь дождлива и туманна, и темно кругом,

Мальчик маленький стоит и мечтает об одном.

Он стоит к стене прижатый,

И на вид чуть-чуть горбатый,

И поёт на языке родном.

— Послушайте, а ведь это здорово! — подхватывает Изя и берется за смычок.

— Друзья, купите папиросы,

Подходи пехота и матросы,

Подходите, не жалейте,

Сироту, меня согрейте,

Посмотрите — ноги мои босы!

— Браво! — зааплодировала зашедшая к нам Корделия. — Коленька, милый, ты такой славный!

Вообще-то они с Машей вроде как подруги. Поговаривают, что даже учились в одной гимназии, но одна сумела удержаться на краю, а вторая нырнула с головой и похоже ничуть не жалеет об этом. Когда Задунайская потеряла голос, она сама попросила бывшую одноклассницу подыскать кого-нибудь ей на замену. Причем, лучше мужчину, потому как куплетистов много, а она такая одна… Во всяком случае, в Спасове.

Такое впечатление, что именно после этого они и поссорились. Трудно сказать почему. Возможно, Мария почувствовала во мне конкурента, или всё дело в ее склочном характере.

— Благодарю, мадемуазель, — изображаю лёгкий поклон в сторону почитательницы моего таланта.

— Когда же ты и для меня что-то сочинишь?

— А ближайшем будущем, или самую малость позже!

Вообще-то подходящая песня есть, про «институтку и дочь камергера», но я ведь не Владимир Порфирьевич, чтобы гусей почем зря дразнить. Там ведь потом — «эмигранты и свободный Париж»!

— Ах, ты всё обещаешь, да обещаешь, — немного жеманно вздохнула она.