— Спасибо! — искренне поблагодарил я, поскольку об оплате речь не шла от слова совсем, и это оказалось до крайности приятным бонусом.
— И это может быть только началом!
— Что?
— Как вы смотрите на то, чтобы вступить в «Мосэстраду»?
— Вы серьёзно?
— Более чем. Нам нужен такой человек! К тому же, у вас сейчас нет партнёрши…
— Даже не знаю. Привык, знаете ли, жить свободным художником…
— Боитесь, не отпустят? — со значением показал пальцем вверх Шумин.
— С этой конторой у меня нет контракта!
— Ну, и прекрасно! Соглашайтесь.
— Очень благодарен за предложение. У меня сейчас действительно не самые лучшие времена. Но, нужно подумать.
— Конечно-конечно! Где вас найти?
— В «Меблированных комнатах Сахарова» на Ордынке.
— Вот оно что…
— Вы знаете это место?
— Скорее знавал его хозяина. Причём, ещё в те далёкие времена, когда он был не то что Сахаровичем, но просто Цукерманом. Знаете что, могу гарантировать, как только станете членом «Мосэстрады» мгновенно получите комнату в общежитии работников культуры! Там возможно, не так комфортно, но никто не станет драть с вас три шкуры.
На самом деле, это было и впрямь очень привлекательное предложение. И его стоило принять, если, конечно, сегодняшняя неудача не озлобит компетентные органы. А пока…
— Постойте, господин артист! — остановил меня на улице плотный субъект в надвинутой на глаза кепке. — С вами хотят поговорить…
[1] «Моя Марусечка» Муз. Герда Вильнова сл. Петра Лещенко.
[2] «Я возвращаю вам портрет» Муз. Е. Розенфельда. Сл. Н. Венгерского.
[3] В нашей истории Розенфельд написал эту мелодию в 1939 году.
Можно было, конечно, сказать, что не хочу никого видеть и уж тем более разговаривать, но упершийся в бок ствол нагана почему-то отбил всякое желание возражать. Пришлось дойти вместе с незнакомцем до извозчика и отправляться в полную неизвестность.
Дом, куда меня привезли, оказался чем-то похож на жилище родственников Куницыной. Такие же бревенчатые стены на кирпичном основании, маленькие окошки со ставнями, крытая железом крыша. Разве что внутри тесных комнат не радушные родственники, а крепкие мужики с угрюмыми лицами, в фигурах которых ещё можно было угадать военную выправку.
— Добрый вечер, господин Семёнов, — без особой радости в голосе поприветствовал меня Болховский. — Или предпочитаете именоваться Северным?
— Вы пригласили меня, чтобы это выяснить?
— Нет, разумеется, — чуть скривил губы Жорж. — Нам нужно поговорить.
— О чём?
— В первую очередь, о Марье Георгиевне и наших с вами непростых отношениях.
— Нет у нас с вами никаких отношений!
— Хорошо бы, если так. Но вы зачем-то сочиняете и поёте жалостные песни, да так, что на всех московских углах только и говорят о вашем расставании. Полагаете, Маше приятно слышать все эти разглагольствования и сплетни?