— Я тоже. Помните, как приходил к вам устраиваться? Просил дать мне возможность спеть?

— Не припоминаю…

— Вы тогда ещё Федота кликнули. Очевидно, чтобы спустить меня с лестницы…

— Ах вот оно что, — вспомнил, наконец, нэпман и неожиданно стал вежливее. — А вы, стало быть, обиделись?

— Тогда я был голый, босый и голодный. Гитары не было, знакомств тоже… за харчи готов работать… Теперь — нет!

— Цену набиваете?

— Не без этого. За всё, дорогой мой Пётр Михайлович, в этой жизни надо платить. И артисты в этом смысле нисколько не исключение!

— И сколько же вы хотите?

— Десять лимонов аванса и по пять за выступление.

— Известно ли вам, что я вовсе не плачу жалованья большинству своих сотрудников? На чаевые живут, да ещё и долю метрдотелю заносят…

— Вот такие как вы, до революции народ и довели.

— А вы, значит, красный? — нехорошо прищурился собеседник.

— Ну, что вы. Я просто артист. А поскольку вы меня ещё не наняли, могу говорить правду в лицо. Это привилегия шутов и смертников.

— Ха-ха-ха, — засмеялся Грохотов. — Какой всё же прелюбопытный субъект… будь, по-вашему! Вот вам десять, — рядом со всё ещё лежащей на столе пачкой появилась вторая, пожиже, но состоящая из стотысячных купюр. — Жду вас завтра в новом костюме…

— Пётр Михайлович, — заскочил к нам с бешено сияющими глазами Федька. — Уходить вам надо!

— Что случилось?

— Облава милицейская. Давайте я вас с барышней черным ходом выведу…

— Идём, — решительно заявил нэпман, после чего обернулся ко мне, и на его губах появилось нечто вроде усмешки. — Прошу запомнить, аванс вы получили!

— Я бы согласился и на половину!

— А я дал бы вдвое больше!

Через мгновение они с Корделией исчезли, а я сгрёб деньги в охапку и рассовал относительно мелкие купюры по карманам, пачку стотысячных же запихнул в голенище сапога. Сейчас будет обыск, но вполне вероятно, что поверхностный. Глядишь, что-нибудь сохраню. А нет, значит, судьба…

Когда милиционеры во главе с Фельдманом ворвались в зал и принялись шмонать нашу публику, я уже вышел на сцену. Гитару убрал подальше, мало ли, инструмент хрупкий, а сам сел за пианино и заиграл отрывок из оперетты Оффенбаха «Орфей в аду». Под неё ещё канкан танцуют…

— Прекратить балаган! — громко крикнул командовавший облавой Фельдман.

Мне ничего не оставалось, как сменить «инфернальный галоп» на нечто более революционное…

— Вихри враждебные веют над нами, тёмные силы нас злобно гнетут…

Увы, но «Варшавянку» тот тоже не оценил.

— Семёнов, ты что творишь? — злобно прошипел начальник милиции, едва не придавив мне пальцы крышкой.

— Несу культуру в массы, товарищ Фельдман! А что, революционные гимны вам тоже не нравятся?