— Модэ́ст, я же просила вас не приводить в дом, э… посторонних! — Неожиданно низким голосом протрубила дама, делая ударение на букве «э».

— Прости, — горестно вздохнул незадачливый тапёр. — Но у меня не было иного выхода.

— Добрый день, сударыня, — скромно поздоровался я, тщётно пытаясь произвести хорошее впечатление. — Мы по делу…

— Модэ́ст, — тут же прореагировала она. — Какие у тебя могут быть дела с этим… человеком?

О, слово «человек» из её уст не звучало гордо. Это скорее было обращением к представителю низшей расы, или, по крайней мере, лакею.

— Мадам, вам же сказали, что я, как и ваш сын, музыкант!

— Вы? — не скрывая скепсиса, посмотрела на меня дама. — И на каком же инструменте, позвольте полюбопытствовать, вы музицируете?

— На бубне!

Грубить в данной ситуации, возможно и не стоило, но этот ничем не обоснованный снобизм стал меня раздражать.

— Я так и думала!

Пока мы пикировались, Мотя, старавшийся выглядеть, как можно более незаметным, проскользнул в отгороженное ширмой пространство и вышел оттуда с гитарным футляром в руках.

— Вот, — открыл крышку и протянул мне.

Что тут скажешь, инструмент оказался роскошным. Не слишком разбираюсь в сортах древесины, но рискну предположить, что деки изготовлены из ели, корпус и гриф из клена, а декоративные накладки из чёрного дерева. Что касается звука… на какой-то миг, я даже забыл, что мы тут не одни.

— Ты что? — едва не задохнулась от возмущения мать. — Проиграл нашу гитару? Как можно, она же принадлежала твоему отцу!

Боже! Мало того, что он пьянчуга, так еще и игрок. Странно, что в этом осколке прежней роскоши вообще что-то сохранилось!

— Прости, — пролепетал Модест, — так получилось…

— Иванъ Краснощёковъ, — удалось прочитать, на вытертой от времени этикетке. — 1857 год. Однако!

— Зачем вам она? — трагически заломила руки дама, переключившись на меня. — Вы же ничего не понимаете в настоящей музыке!

В какой-то мере, её можно было понять. Какой-то странный незнакомец, крайне непрезентабельного вида, да ещё и с покоцаным лицом, уносит из дома дорогую вещь. А ведь это, помимо всего прочего, ещё и память о былых временах, явно гораздо более благополучных, нежели нынешние… но вернуть эту гитару было выше моих сил!

— Вы просто погубите этот прекрасный инструмент! — продолжала она, с ужасом глядя, как я прошелся по струнам, и начал петь:

— Пардон, мадам, снимите Ваше ожерелье,

Ну-ну, не плачьте, я ж Вас до смерти жалею!

Снимете, будьте так добры, Вас умоляю,

Прошу учесть, что два раза не повторяю!

Этого куплета оказалось вполне достаточно, чтобы прекратить бесполезную дискуссию. Все-таки Шуфутинский — гений! Хотя исполнение Розенбаума нравится мне больше.