Николай Степанович долго молчал, глядя на два пузырька, лежащих на столе, словно это были не стекляшки с остатками яда и эфира, а какие-то хитроумные шарады, которые ему еще предстояло разгадать. Затем он медленно выдохнул и шумно отхлебнул горячего чая.
— Вы правы, Фёдор Васильевич, — наконец произнёс он, — не мог Хряк… Да и никто из его шайки до такого бы не додумался. Ядовитая химия и эфир... Он покачал головой. — Не их уровень. Это, сударь мой, действительно университетом попахивает, али медицинской академией…
Сыщик откинулся на спинку стула и некоторое время молча смотрел в окно, за которым уже по-настоящему сгустились питерские сумерки. Я не стал его перебивать, а тихо попивал чай и хрустел сушками, которые неожиданно оказались весьма недурны на вкус.
— Сейчас в участке дознание идёт полным ходом, — наконец произнёс Одинцов. — Глядишь, кто-нибудь и сболтнёт чего: кто надоумил стопку этаким манером травить. — Он поморщился, словно уже предвидя всю тщетность этих усилий. — Только вот, между нами говоря, Фёдор Васильевич, уповать на это особо не приходится. Хряк — каторжник матёрый — знает, как себя на дознании вести. Лишнего слова из него и палкой не вышибешь, даже если потом он кровью харкать и мочиться под себя будет. И подельники у него такие же, что Ефимка Кривой, да прочие...
Я кивнул, обдумывая его слова.
— А ведь у нас есть ещё один свидетель, Николай Степанович, — произнёс я, — который, возможно, знает гораздо больше, чем Хряк с его дружками. Ведь им, я думаю, просто заплатили… Единственный вопрос: почему они не убили Ситникова более тривиальным способом?
Сыщик поднял на меня вопросительный взгляд:
— И кто же свидетель?
— Так сам Ситников, — пояснил я. — И он, скорее всего, знает, либо догадывается, кто его к праотцам решил спровадить.
Одинцов тяжело вздохнул и покачал головой:
— Фёдор Васильевич, да какой же он свидетель? Чудо будет, если он вообще выживет. — Сыщик замолчал, глядя на свой стакан. — Так что, боюсь, в ближайшее время мы его не опросим. Даже если он, бедолага, очнётся.
Я понимал, что Одинцов прав. Сулема — яд страшный: химический ожог слизистых, отёк гортани, болевой шок... Купец сейчас балансирует между жизнью и смертью, но и отпускать эту ниточку, пока он жив, я не собирался.
— Нужно съездить к нему, — предложил я. — Завтра же. Главное, чтобы он в сознание пришёл. Даже если он не сможет говорить — может, кивнёт, в ответ на правильно заданный вопрос...
Одинцов в очередной раз посмотрел на меня уважительно и кивнул.
— Знаете, Фёдор Васильевич, а ведь вы правы. Ехать надо. Завтра так и сделаем. Согласны?