Запах дыма я уловила еще за час до того, как лязгнул засов камеры.
Они жгли смолу. Смолу и сухой можжевельник — так пахнет только один костер. Тот, который разжигают для ведьм.
Я сидела на соломе, обхватив колени руками, и считала удары своего сердца. Сто семь. Сто восемь. Я знала, что сегодня умру. Знала это уже три дня — с той секунды, как отец поставил подпись под моим смертным приговором.
Когда счет дошел до ста двенадцати, засов со звоном отлетел в сторону.
— Выходи, ведьма, — бросил стражник.
Я поднялась. Без дрожи. Я решила для себя: не стану дрожать. Не доставлю им этого удовольствия.
В коридоре было холодно и сыро. Камень резал босые ступни, и каждая трещина, каждая неровность отдавались в теле. Обуви мне не дали. Как и плаща. Только тонкое рваное платье, в котором я провела три дня в камере — грязное, пропахшее потом и страхом, почти ничего не скрывающее.
Меня повели по длинному проходу. Пальцы стражника впивались в локоть. Я глядела только вперед — на свет в конце тоннеля, на дневной свет, который мне больше не суждено увидеть.
— Она не плачет, — заметил кто-то из конвоиров.
— Ведьмы не плачут, — отозвался другой. — У них нет души.
Я чуть не рассмеялась вслух.
Нет души. Это они говорили мне — той, кто ночами сидела у постели умирающей матери, кто кормила голодных псов на заднем дворе, кто плакала над мертвыми птицами. Это они — те, кто сами продали свои души за золото и власть.
Да, я — ведьма. Та, кто умеет любить так, как они не умеют. Та, кто чувствует боль острее, чем они — свои мелкие радости. Та, кто не боится заглянуть в глаза дракону и сказать: «я люблю тебя». Если всё это — ведьмины качества, значит, я — ведьма. И я горжусь этим.
Стражники вытолкнули меня из замка. Солнце полоснуло по глазам, и я на миг зажмурилась. А когда открыла веки — увидела их.
Площадь кипела народом.
Сотни. Может, тысячи. Они теснились вдоль стен, на балконах, на крышах. Они пришли посмотреть, как я буду гореть. Я видела их лица — любопытные, злые, алчные. Они жаждали зрелища.
Я вглядывалась в каждое лицо, запоминала. Мне хотелось знать, кто именно встречает мою смерть с восторгом, кто кричит, кто улыбается, кто отворачивается.
— Ведьма! — выкрикнул кто-то из толпы.
Я повернула голову. Мужчина с красным лицом и вздутыми венами на шее. Он сжимал кулаки и сверлил меня ненавистью, будто я лично перерезала его семью.
— Сжечь ведьму! — подхватил другой.
И понеслось. Словно волна: сначала один голос, потом два, десять, сотня.
— ВЕДЬМА! — орали они. — СЖЕЧЬ! ОНА УБИЛА МОЮ ДОЧЬ!
Я смотрела на эту людскую массу. Мужчины сжимали кулаки. Женщины крестились. Дети — бледные, испуганные — прятались за материнскими юбками и тоже бросали на меня злые взгляды.