Я не знал. Я ничего не знал. Но я знал, что она знает. Она знает о Сафире больше, чем говорит. Она знает то, что не может знать обычная служанка.
Я провёл рукой по подоконнику. Там, где она стояла, остался едва заметный след. Серый, сухой, похожий на золу.
Я наклонился и провёл пальцами по камню. Пепел остался на коже.
Она пахла пеплом. Она оставляла пепел. Она помнила мои слова.
Я должен был узнать правду. Кто она. Почему она пахнет пеплом. Почему она помнит о Сафире так точно, почему она ходит её могиле ,будто слышала о ней ни один раз.
Я развернулся и пошёл в зал совета. Война ждала. Армия Ледяного короля выступала через три дня.
Но я не мог перестать думать о ней. Потому что она пахла пеплом. Потому что она была здесь. И я должен был узнать, кто она.
Я вошла на кухню, и дверь за мной захлопнулась — с тем же глухим, тяжёлым звуком, который я слышала уже сотни раз, но который всё равно отдавался в груди пульсирующей, тягучей болью. На кухне было жарко, пахло луком и горелым маслом. Повариха стояла у стола, и в руках у неё был огромный, зазубренный нож — она чистила мясо, и лезвие оставляло на сыром куске белые, влажные следы.
— О, явилась, — сказала она, не поднимая головы. — Как раз вовремя. Скоро осада. Припасы нужны. Живо в город. Хлеб, крупа, соль, мясо. Всё, что найдёшь.
Я хотела сказать, что уже ходила в город, что корзина тяжелела, что ноги гудели, но я не сказала ничего. Я просто стояла и смотрела на неё.
Повариха подняла голову, и я увидела её глаза. В них не было злости — только усталость и страх, которые она прятала за грубыми словами.
— Ты пойдёшь одна? — спросила она.
— Можно с Марой, — сказала я.
Повариха на мгновение задумалась, потом кивнула, и я выдохнула.
— Только смотрите мне, — сказала она, и голос её стал ниже, тише, он резал воздух, как тот самый нож. — Если хоть одну монету украдёте, если хоть рупий не донесёте, если хоть крошку хлеба оставите себе — я найду вас. И я отрублю вам пальцы этим топором.
Она кивнула в угол, и я увидела топор — старый, зазубренный, с потёртой деревянной рукояткой. Он лежал на полу, и я вдруг поняла, что она не шутит.
— Возьмёшь повозку, — сказала повариха, и голос её стал обычным, как будто она только что не угрожала мне топором. — В конюшне. И золото. Вот.
Она протянула мне кожаный мешочек. Я взяла, и он был тяжёлым, холодным, в нём звенели монеты.
— Смотри мне, — повторила она.
Я кивнула и вышла.
***
Повозка была старой, с протёртыми бортами, но колёса казались крепкими. Я запрягла лошадь — старую, ленивую кобылу с опущенной мордой — и привязала поводья. Она даже не взглянула на меня. Просто стояла и жевала сено.