Я не знал, что она чувствует. Я не знал, что будет завтра. Я не знал, вернусь ли я.
Но я знал, что она пришла ко мне. И я знал, что я должен вернуться к ней.
Я поставил кубок на стол и встал. Я подошёл к окну и посмотрел в темноту. Где-то там, в этом замке, она была. Она дышала тем же воздухом, что и я. Она чувствовала то же самое.
Я не знал, что будет завтра. Но я знал, что я должен вернуться.
Я должен вернуться к ней.
Сон не пришёл ко мне. Я лежала на тюфяке, смотрела в потолок, и каждая минута этой ночи отдавалась в висках глухим, пульсирующим стуком. Ветер выл за окном, и его голос смешивался с тишиной, которая давила на плечи, на грудь, на горло. Я слышала своё дыхание — оно было рваным, тяжёлым, как у человека, который бежит, но не может убежать. Воспоминания о нём не уходили. Они сидели под кожей, в каждой клетке, и я чувствовала их, когда дышала, когда моргала, когда пыталась заставить себя уснуть.
Его лицо. Его слёзы. Его руки, сжимающие край стола. Его голос: «Я был молод. Я был глуп. Я поверил ему». И другое: «Если я умру завтра — я не знаю, вернусь ли».
Я закрыла глаза, и передо мной снова встала та картина: он сидит за столом, и свеча дрожит, и её пламя отбрасывает на стены длинные, колеблющиеся тени. Я слышала, как он говорит: «Я должен вернуться к тебе». Я слышала, как он говорит: «Я люблю тебя».
Я не знала, что чувствовать. Ненависть или что-то другое, чему я не могла дать имя.
Я не помню, когда я заснула. Может быть, я и не спала вовсе. Просто закрыла глаза и ждала, пока в комнату вползёт серый, холодный свет.
***
Утро пришло с грохотом — где-то внизу хлопнула дверь, кто-то закричал, и звук ударил по ушам, разрывая тишину на мелкие, колючие осколки. Я вскочила, натянула платье, и пальцы дрожали так, что я никак не могла попасть в петли. В коридоре было пусто, но пустота была не той, что бывает по утрам, когда все ещё спят. Она была напряжённой, настороженной, будто замок затаил дыхание и ждал, когда что-то случится.
Я вышла во двор, и меня накрыло — не звуком, не запахом, а плотным, тягучим воздухом, который смешал в себе всё: дым, железо, страх, пот, горелую древесину, крики, топот, лязг. Замок гудел, но не так, как по утрам, когда слуги бегают с корзинами и кто-то ругается на кухне. Он гудел иначе — тревожно, лихорадочно, как раненый зверь, который готовится к последней схватке и чувствует, что враг уже близко.
Солдаты строились. Они стояли рядами, и я видела их лица — напряжённые, сосредоточенные. Кто-то проверял оружие, кто-то поправлял доспехи, кто-то просто смотрел в одну точку пустым, испуганным взглядом. Я видела, как они сжимают мечи, как их пальцы белеют на рукоятках. Я видела, как они дышат — глубоко, тяжело, готовясь к тому, что должно было случиться.