Не знал он, насколько многогранная. Семьдесят лет жизни, прожитые в будущем, — вот такие теперь «грани» у его друга Михаила.

— Пойду умоюсь, — заявил Колька, выходя из купе с полотенцем на шее.

Оставшись один, я на мгновение прикрыл глаза, чувствуя легкое головокружение. Тело Михаила всё еще не полностью оправилось от травмы. Физически я был здоров — мог бегать, поднимать тяжести, даже мог бы, наверное, вернуться на борцовский ковер. Но иногда, особенно в стрессовые моменты, тело словно напоминало мне, что мы с ним еще не до конца понимаем друг друга. Приходили головокружения, вспышки боли в затылке, моменты слабости. В такие минуты я чувствовал себя незваным гостем, который слишком долго засиделся в чужом доме.

Вернулся Колька, с мокрыми волосами, посвежевший.

— Надо чайком разжиться у проводницы, — сказал он, доставая из сумки плотный сверток. — У нас тут и колбаса, сало и хлебушка до Астрахани хватит, можно и не вылазить некуда. Незачем светиться лишний раз.

Колька всегда предпочитал менее публичные варианты. Сколько раз он, наверное, прятался от пограничников, таможенников, милиции… Жизнь за гранью закона научила его быть тенью, неприметным, скользящим по краю зрения.

Я колебался. С одной стороны — чем меньше нас будут видеть пассажиры, тем лучше. Мы и так выделялись среди обычных курортников и командированных: он — с ярко-восточной внешностью и повадками лесного хищника, я — с чертами лица, выдающими корейское происхождение, и странным взглядом человека не из этого времени. С другой хотелось посидеть в вагоне-ресторане, поесть нормальной еды, посмотреть на людей, послушать разговоры. Но это ближе к вечеру. А Колька пусть сидит, сторожит котлету денег, которую он предусмотрительно сразу по прибытию зашил в свой матрас, рассудив, что там никакой ворюга искать не додумается.

— Пойду чай у проводницы попрошу, — решил я.

Проводница, та самая изящная длинноногая, туфли на коротком бойком каблучке, которую мы встретили вчера, уже суетилась со своим пузатым титаном. Запах заварки, сладковатый, словно из детства, наполнял тамбур. Советский чай — крепкий, черный (подкрашенный содой), с терпким привкусом грузинских плантаций. Такой исчез вместе с Союзом, уступив место пакетикам с легким вкусом картона и ароматическими добавками.

— Девушка, два стакана чаю, пожалуйста, — попросил я, улыбнувшись.

— Сейчас принесу в купе, — кивнула она, явно довольная «девушкой». — Сахар берете?

— Конечно, — сказал я. — А газетку не подскажете, где взять?

— Старые только, — она кивнула на стопку газет в углу. — В одиннадцать в Мичуринске будем, там стоянка долгая, на перроне киоск «Союзпечати» купите свежие.