Она медленно подняла голову. Взгляд был серьезный, долгий.
— Нет, — сказала она тихо. — Не скажу. Я думаю… ты говоришь то, во что веришь. Твою правду.
— То есть, я все-таки псих с амнезией? — усмехнулся я.
Она чуть пожала плечами. — Возможно. А возможно, все так и есть, как ты говоришь. Кто знает, какие тайны хранит мир? После того, что я видела… там, во Вьетнаме… я уже ничему не удивляюсь.
— И тебя это… не пугает? Человек из будущего? В чужом теле? Рядом с тобой?
— Пугает, — она слабо улыбнулась. — Конечно, пугает. Но… ты здесь. Ты живой. И я буду рядом. Пока буду тебе нужна. Кем бы ты ни был на самом деле. Марком или Михаилом.
В ту ночь мы снова были вместе — уже без притворства, что это часть терапии. Просто мужчина и женщина. Просто два человека, держащихся друг за друга в странном, запутанном мире.
— А расскажи, — она вдруг повернулась ко мне, глаза блеснули любопытством в полумраке комнаты. — Что там у вас… в двадцать первом веке? Нового много? К звездам полетели? Коммунизм построили?
Ее вопрос застал меня врасплох. Я задумался. А что, собственно, рассказывать? Ракеты? Атом? ЭВМ? Всё это уже есть или вот-вот появится и здесь, в шестьдесят девятом. Что принципиально нового?.. Коммуникации. Да, вот это — бомба. Интернет, мобильники — считай, компьютер у каждого в кармане. Весь мир на ладони. Камеры на каждом углу, всё пишется, всё фиксируется… Только кому от этого легче стало? Жалкий итог за полвека с лишним. Прогресс свелся к тому, чтобы быстрее доставлять сплетни и удобнее подглядывать друг за другом. Звезды? Какие, к черту, звезды? До Марса и то не добрались толком, сидим на своей планете, как пауки в банке. Коммунизм? Это и вовсе смешно…
Пока я переваривал эти невеселые мысли, прикидывая, как бы поизящнее соврать или уйти от ответа, она, не дождавшись, снова прижалась ко мне и тихо засопела, уснув у меня на плече. Похоже мой ответ не сильно-то её и волновал.
А я лежал, глядя в темноту, и думал: вот так начинается моя вторая жизнь. Не с большой любви, о которой пишут в романах. Не с великих открытий будущего, которыми я мог бы поразить этот мир. А с чего-то другого. С понимания? С доверия? С общей тайны? С этой тихой женщины, спящей рядом. Возможно, это даже важнее.
Месяц сменял месяц. К концу третьего я уже не просто ожил — я почти вернулся. Гантели в руках уже не казались неподъемными, короткие пробежки по длинному обшарпанному коридору общаги — не марафонским забегом. Тело Мишки Кима — молодое, злое, натренированное до звериной выносливости — ликовало, вырвавшись из паралича. Оно впитывало нагрузки, как губка, оно хотело движения, борьбы, жизни. Иногда по утрам, ловя свое отражение в тусклом зеркале над умывальником, я застывал: кто это смотрит на меня? Крепкий темноволосый парень с упрямым взглядом чуть раскосых глаз. Где Марк Северин, семидесятилетний брюзга с мешками под глазами и больным сердцем? Он растворялся. Истаивал в этой чужой молодости, в этой вновь обретенной силе. Жутковатое ощущение — терять себя, даже если обретаешь взамен здоровье.