Оттрубив в плену пять долгих лет, в сорок восьмом он вернулся в родной Берлин. О России дед вспоминал хоть и с легкой грустью, но без злобы. Да, не все ему там нравилось — особенно идеологическая накачка и отсутствие туалетной бумаги, — но он не разделял звериной ненависти некоторых своих камрадов по плену, мечтавших о реванше.
— Нет, Пауль, — важно говорил он, потягивая свой гэдээровский эрзац-кофе, из старой эмалированной кружки, привезенной из русского плена, — что ни говори, а русские — народ великодушный. Поступили они с нами по-божески. Я-то видел, сколько мы им горя принесли, Herrgott nochmal*! Целые города в руины превратили, миллионы людей загубили! А они нас — в лагеря, конечно, не на курорт, но кормили, лечили, даже кино иногда показывали. Могли бы и к стенке всех поставить, как мы их комиссаров, — и никто бы слова не сказал. Так что грех нам на них обижаться. Грех, Пауль.
[Herrgott nochmal (нем.) — Боже мой еще раз! (восклицание, выражающее досаду, удивление)]
Вот такой он был, дед Отто, — филолог-славист, обер-лейтенант двух войн, переводчик НКВД и неисправимый философ. Именно он заронил в душу юного Пауля семена интереса к этой огромной, непонятной и немного страшной стране на Востоке. От него Пауль нахватался некоторых русских слов и оборотов, из лагерного лексикона, что потом изрядно веселило его сокурсников в МГУ. Например, выпив рюмку шнапса, дед любил приговаривать по-русски: «сукаблядь — хорошо пошла!»
— Мой тебе совет, Пауль, — наставлял дед внука, — учи этот замечательный язык. Будем мы с русскими дружить или снова воевать — он тебе всегда пригодится. Это капитал, понимаешь? Капитал на всю жизнь!
Тетя Марта, дама практичная, не раз отмечала, что Пауль пошел в отца — такого же трезвого на голову и педантичного до занудства военного инженера. Способность к точным наукам (по физике и математике Пауль щелкал задачки, как семечки) сочеталась в нем с немецкой основательностью. Если уж он брался за дело — будь это пайка гетеродинного радиоприемника или изучение спряжения русских глаголов — то копал до самого дна. Так и с русским языком вышло: начав с азов, Пауль не смог остановиться на полпути. Ему захотелось читать классиков в оригинале и понимать, о чем поют в русских кабаках.
После школы Пауль, пошел на радиозавод — лудить и паять. Но тяга к прекрасному (и русскому языку) не давала покоя. Четыре раза в неделю, после смены, он мчался на курсы русского языка при Обществе дружбы ГДР-СССР — заведение, где пахло казенными брошюрами и энтузиазмом строителей социализма. Благодаря деду, русский к тому времени он знал лучше преподавателей, цитировал Чехова и мог поддержать беседу о творчестве раннего Горького, чем приводил в восторг гэдээровских функционеров. В Доме дружбы на Фридрихштрассе, 75, он стал своим человеком: помогал организовывать вечера встреч с советскими делегациями, участвовал в диспутах о преимуществах плановой экономики, заводил знакомства среди обширной советской колонии в Берлине — дипломатов, военных, торговых представителей.