Итак, впервые с тех пор, как я (вернее, Марк Северин) очутился в этом времени и теле, я попробовал настоящей рыбацкой ухи, сваренной не на газовой плите, а как положено — на костре, на берегу великой реки, с дымком и крепким словцом механика Тучкова в качестве главной приправы.

И вот кульминация! Тучков, отложив свои чертежи и проклятия в адрес Хрущева, шумовкой извлекает из бурлящего котелка нечто внушительное и с благоговением опускает в мою алюминиевую миску (здесь, в отличие от рыбных бункеров, алюминий был хотя бы легок и не ржавел). Это была огромная, исходящая паром голова сазана, смотрящая на меня белесыми глазами с выражением укора.

— Держи, Михаил! — торжественно произнес Тучков. — Ешь! У нас в Астрахани поверье: кто сазанью башку съест — тот настоящим астраханцем станет! Посвящение, так сказать!

Башка! Не голова. Я моментально усвоил первый урок астраханской лингвистики. И вот я, продюсер из будущего, а ныне — почти астраханец, сижу на песке, обжигаясь, выковыриваю сладкое, нежное мясо из щек сазаньей башки, обсасываю липкие, ароматные кости. Вкуснотища — невероятная! Никакие лобстеры в московских ресторанах моей прошлой жизни и рядом не стояли с этой простой, но такой настоящей едой.

Обсасываю кости и прилежно усваиваю новые астраханские слова. Хвост рыбы — это «махало». Маленькие пронырливые чайки, которые с криками носились над водой, высматривая добычу — это «мартышки». А та, что покрупнее и покрикливее — «мартын». А противная черная ворона, которая нахально уселась неподалеку, надеясь на угощение — «карга». Язык здесь был таким же сочным и колоритным, как и сама жизнь.

— Да-а, с мясом у нас тут постоянно туго, — вздохнул Тучков, наливая себе в миску обжигающей ухи. — Не зря наши старики говорят: «Лучшая рыба — это колбаса». Ой, нет, не так… «Лучшая рыба — это говядина!» Вот! А ведь раньше, мяса было — завались! Целые стада по степи ходили. Особенно калмыцкое ценилось. Красный калмыцкий скот — крупный, мясистый. Киргизский скот (казахов тут почему-то до сих пор киргизами зовут, как при царе Горохе) — тот помельче, но зато с молочком у них получше было. А потом калмыков выслали в сорок третьем — и все, кончилось мясо. Одна рыба и осталась. Хорошо хоть, рыбы пока хватает… Хотя и ее меньше становится.

Он снова вздохнул, глядя на Волгу с какой-то застарелой тоской. В его словах была вся история края — и былое изобилие, и трагедии высланных народов, и вечная борьба человека с природой и собственной глупостью. Астраханские уроки усваивались вместе с ухой — горькие, соленые, но правдивые. Я ел сазанью башку и чувствовал, как становлюсь не просто астраханцем, а частью этой земли, этой истории, этой непростой, но такой живой жизни.