На мгновение потерялся, но тут же пришел в сознание. Пошарил вокруг руками, нащупал какой-то ремень, дернул на себя и обнаружил, что держит за портупею какого-то человека.

Весь залепленный грязью, этот человек испуганно икнул и осторожно поинтересовался на русском:

— Командила?

— Командила, командила! — радостно согласился Лекса и тут же начал вертеть головой в поисках стены.

Все вокруг застилала сплошная пыльная взвесь, ничего рассмотреть не получалось, но потом, словно по велению китайских богов, подул ветер.

Пыль снесло, заодно разогнав облака и туман. Яркая луна осветила…

От радости Алексей очень захотелось заорать. И даже сплясать.

Стену все-таки не проломило. Она просто осыпалась. Участок длиной в два десятка метров вместе с башней теперь представлял собой вполне преодолимую без лестниц пологую кучу обломков и мусора.

— Вперед! — Лекса вздернул за шиворот китайца. — Пора умирать во славу Гоминьдана!

— Улаааа! — охотно взвыл курсант, оказавшийся пулеметчиком Ли. — Ула, ула, улааа!!!

Пока бежали, со стороны города не прозвучало ни одного выстрела. Добежав к пролому, Лекса зашвырнул внутрь одну за другой две гранаты, дождался взрывов, перебрался через завал, а там…

Не обнаружил никого живого. Ни единой души. Стоявшие за стеной дома тоже развалило, вперемежку валялись мусор, обломки и изуродованные трупы. Судя по всему, выжившие чжилийцы банально сбежали.

Алексей равнодушно поджал плечами, достал ракетницу и выпустил в небо красную ракету.

К тому времени, как позиции гоминдановских войск взревели боевыми возгласами, к Лексе успели добраться шестнадцать человек из обеих групп. Нескольких бойцов ранило камнями и осколками, но шли они на своих ногах. С остальными пока было неизвестно.

Очень скоро Даньшуй заполнили войска Гоминьдана. Боевых столкновений практически не случалось, около трехсот чжилийцев благополучно сдались, а остальные так же благополучно ушли, так как город все еще не был полностью блокирован.

Все время захвата Даньшуя Лекса со своими людьми просидел на вывернутой взрывом балке около остатков стены.

Чувствовал он себя более-менее прилично, разве что в ушах сильно звенело, да слегка ныли ссадины, но наступила какая-то странная апатия. Воевать категорически не хотелось.

Вообще, не хотелось.

«Какого лошадиного гузна, я здесь делаю? — вяло думал он. — Ну, взяли город, пускай возьмем еще парочку. Ведь полная же, в целом, бессмыслица. Советские товарищи из сраного Коминтерна один хрен налажают, товарищ Чан предаст, а те курсанты, которых я готовлю, будут использовать свои знания против нас же. На КВЖД к примеру. Идиотизм? Полный! И самое пакостное, я ничего сделать не могу. Как все это объяснить ответственным товарищам? А никак. Во-первых, я сам помню эту историю с пятого на десятое, а во-вторых — не поверят, да еще и вредителем подлым обзовут. Или чего еще похуже…»