Вера крепче прижала мать к себе, уткнулась лбом в седой висок, пахнущий нафталином и старой квартирой.
— Я сегодня пораньше на рынок, пока толкучка не началась. Может, мясник знакомый что-то припрятал… Или на развале хоть колбасу «собачью радость» урву — хоть запах в доме будет, будто праздник. А потом… потом я ещё в тот ларёк загляну, где крупы по чуть-чуть отпускают. Гречку возьму, если дадут. Мы справимся, мам. Обязательно.
Агрипина покачала головой, вытирая слёзы краем фартука, уже застиранного до прозрачности:
— Ты всё время так говоришь: «справимся». А я смотрю на тебя и думаю: сколько же в тебе этого «справимся» осталось? Ты ведь сама на ногах еле стоишь.
— Зато Маша стоит крепко, — Вера улыбнулась, кивнув в сторону комнаты, откуда доносилось тихое посапывание и шуршание одеяла — Маша во сне всегда будто сражалась с пижамой, заворачиваясь в неё, как в плащ. — Ей нужно, чтобы мы справлялись. Пусть хоть она думает, что всё как у всех. Что мама с бабушкой просто завтрак готовят, а не войну с пустым холодильником ведут.
Агрипина слабо кивнула, снова вздохнула, но слёзы уже не катились. Вместо них в глазах появилась упрямая, старая, почти забытая искра:
— Ладно. Иди. Только сумку не перегружай. И если там очередь у мясного — не стой до последнего. Ты мне живая нужна, поняла? Не геройствуй.
Вера кивнула, накинула старенькую куртку, подхватила клетчатую сумку — ту самую, с оторванной ручкой, которую она перемотала изолентой, будто бинтом на раненой руке.
— Я быстро. И обязательно что-нибудь принесу. Обещаю.
Дверь тихо щёлкнула, и в квартире стало тише, чем было до этого. Только Маша во сне перевернулась, обняла подушку и пробормотала что-то про «Дюймовочку», будто сама себе напоминала, кто она такая, даже в этом тяжёлом, неудобном мире.
Улица посёлка встретила Веру холодным ветром. Не было тут многоквартирных громадин, давящих на плечи, — только ряды одноэтажных домов, раскинувшихся вдоль разбитой дороги, за которой начинался пустырь, а дальше — лес, тёмный, мокрый, равнодушный ко всем человеческим бедам. Асфальт кончался ещё за поворотом, дальше шёл утоптанный гравий, а кое-где просто грязь, уже схваченная утренним морозцем, будто посёлок и не думал скрывать, что он — не город, а что-то среднее между деревней и тем, что люди называют «нормальной жизнью».
Вера шла быстро, стараясь не наступать в лужи, которые ещё вчера были грязью, а за ночь затянуло коркой, хрустящей под ботинками, как тонкий лёд на луже. Собачий лай где-то за домами. У забора мужик в ватнике курил, приплясывая от холода, и кивнул Вере. Она кивнула в ответ — все тут знали друг друга, по крайней мере, в лицо. В посёлке этом все друг друга знали, и это было и хорошо, и плохо: и помочь могли, и чужую беду видел каждый.