Она вздрогнула от звука его голоса, будто только сейчас осознала, что сидит здесь, в этой машине, рядом с этим незнакомцем. Слова вырвались сами, будто кто-то другой говорил её ртом:
Вера толкнула дверь плечом — та скрипнула, привычно зацепившись за порожек, будто ворчала: «Ну вот, опять тяжёлые пакеты таскаешь». Девушка втащила их в прихожую, стараясь не шуметь, хотя в квартире и так стояла такая тишина, что слышно было, как где-то в трубе лениво перекатывается капля воды.
В комнате пахло старым деревом, пылью и чуть-чуть — тем самым уютным, почти забытым запахом горячего теста. На столе белела записка, написанная твёрдым, строгим почерком Агриппины Фоминичны: «Ушли в гости к Степаниде, будем к вечеру. Пирожки на плите, прикрыты полотенцем». Рядом стояла чашка, и из-под края ткани пробивался тёплый пар — будто сама квартира шептала: «Всё хорошо, ты дома».
Вера на секунду замерла, прислушиваясь к этой тишине. Потом опустила пакеты на пол и медленно подошла к плите. Подняла край полотенца — и на неё пахнуло чем-то простым, надёжным, из детства: тёплым, чуть сладковатым запахом печёного теста. Она отломила краешек одного пирожка, сунула в рот. Он был чуть суховат — Агриппина Фоминична не любила тратить масло зря, — но горячий, родной. И от этого тепла вдруг стало чуть легче, будто кто-то тихо погладил по плечу.
Но тут же Вера спохватилась. В пакетах лежало то, чего быть не должно: крупа, банка сгущёнки, пачка чая с яркой этикеткой — всё то, что в их доме появлялось редко и сразу вызывало вопросы. «А откуда? А по какой цене? А не обманули ли тебя?» — вот что услышит она от Агриппины Фоминичны. А Вера не хотела врать, но и правду сказать не могла: не хотела пугать, не хотела, чтобы её жалели.
Она огляделась. Кухня была маленькой, но хитрой: тут каждый угол знал своё дело. Старый буфет с треснувшим стеклом, шкафчик под окном, куда Агриппина прятала банки с вареньем, полка над дверью, куда никто не заглядывал, потому что туда было не дотянуться без табуретки.
Вера выбрала шкафчик под окном. Он скрипел, когда его открывали, но внутри было темно и тесно — идеально, чтобы спрятать что-то на время. Она быстро переложила продукты: крупу — в жестяную коробку из-под печенья (её Агриппина давно считала пустой), сгущёнку — за стопку старых газет, чай — внутрь потрёпанного кулинарного сборника, где между страницами уже много лет хранились засушенные лепестки календулы.
Когда последний пакет опустел, Вера провела ладонью по полке, стряхивая невидимые крошки, и закрыла дверцу. Скрип прозвучал, как тихий вздох.