На ней была пижама, выцветшая, местами потёртая на локтях и коленях, но всё ещё любимая. На ткани поблёскивали герои Диснея — Микки Маус и Дональд Дак, когда-то яркие, теперь чуть потускневшие от множества стирок. В те годы такая пижама казалась чудом: кто-то привёз из поездки, отдал «по знакомству», и она стала для Маши не просто одеждой, а кусочком другого, волшебного мира, где всё просто и понятно.
— Бабуля… а где мама? — прошептала Маша, подходя ближе и утыкаясь лбом в бок Агриппины Фоминичны. Голос у неё был тихий, но упрямый, как у тех детей, что рано учатся не плакать, а спрашивать.
Агриппина вздохнула, но тут же улыбнулась — так, чтобы внучка не заметила, как дрожит эта улыбка. Она осторожно притянула Машу к себе, укутала краем старого пледа, пахнущего домом и временем.
Солнце только-только начало забираться в высокие окна сталинки, и длинные лучи ложились поперёк паркетного пола тёплыми золотистыми полосами. Квартира была большая, просторная — с теми самыми потолками под четыре метра, где даже тишина звучала иначе: не пустотой, а значимостью. В коридоре стоял тяжёлый шкаф из тёмного дерева с резными узорами, на стене висело зеркало в массивной раме, а рядом — вешалка с форменными кителями, выстроенными ровно, как солдаты на построении.
Фома Кузьмич стоял перед зеркалом в прихожей, поправляя воротник форменной рубашки. Каждое движение было привычным, отточенным годами: чуть подтянуть, чуть расправить, чтобы ни складочки, ни лишней небрежности. Он смотрел на себя не с гордостью, а с требовательной строгостью — будто проверял, достоин ли он сегодня той должности, которую носит. И на миг ему казалось, что да: в этом выглаженном воротнике, в подтянутой осанке, в спокойном взгляде было всё, что нужно.
Пахло в квартире по-особенному: старым деревом, полиролью для мебели, крепким кофе из кухни и чуть-чуть — свежестью от открытого на проветривание окна. За высокими стёклами город только просыпался: внизу, во дворе с чугунной оградой, дворник медленно водил метлой по брусчатке, а на скамейке у подъезда уже сидела соседка с мопсом, кутаясь в шаль.
На тумбе у зеркала лежала стопка писем, сверху — конверт с гербовой печатью, который Фома то и дело поглядывал, но не открывал: знал, что там — очередное распоряжение, новая инструкция, ещё один пункт, который нужно исполнить точно и вовремя. Рядом — маленькая фотография в рамке: он сам, ещё молодой лейтенант, рядом — Агриппина в лёгком платье, а чуть поодаль, смеясь, стоит младший брат, совсем мальчишка, с веснушками и дерзкой улыбкой.