Бег доставил удовольствие. Я зацепился за него, как утопающий за соломинку, и стал бегать два раза в сутки по полтора часа, наматывая хорошее количество километров. Приходилось быть аккуратным, рука все еще довольно сильно сковывала мою подвижность.

Пальцев на ней я по-прежнему не чувствовал. И опасался, что это уже навсегда, что она так и останется висеть бесполезной плетью. Но Виктор оптимистично заявил, что впереди нас ждет физиотерапия и лечебная физкультура.

Как же я орал на первом сеансе ЛФК, во время которого окончательно разобрали конструкцию, сковывающую руку, и доктор начал крутить ее в локтевом и плечевом суставах! Да ей-богу, проще было уже реально сдохнуть, чем пережить вот это все.

Вечером того же дня Виктор притащил в палату две бутылки чешской бехеровки и огромный пакет с банками пива.

— Проводим прошлое, встретим будущее, — весело сообщил он, запирая дверь изнутри.

Алкоголь подарил мне странную легкость. Сковывающие меня тоска и боль немного отступили, и через час я поймал себя на том, что весело — действительно весело! — ржу над шутками Виктора, который, сидя напротив моей кровати в кресле, по-свойски снял обувь и закинул ноги на одеяло.

С непривычки мы напились до натуральных полосатых чертей. Я, кажется, вообще еще ни разу в жизни не позволял себе дойти до такого состояния.

— У тебя, Лёха, все будет ха­ра­шо, — говорил мне Виктор, пытаясь собрать в пакет пустые банки и бутылки.

— Оставь. — Я толкнул его в плечо, и он упал точнехонько в кресло, в котором провел вечер.

Добравшись до окна, я распахнул его настежь. Улица бросила в лицо снегом. По щекам и губам хлестнул ледяной ветер, он же прокрался за ворот одежды и словно проник глубоко внутрь меня.

У меня все будет хорошо. Да.

Я собрал снег с подоконника и вытер им лицо.

Утром пожилая медсестра костерила нас обоих таким отборным матом, какого я в жизни не слышал.

А дальше потянулись однообразные дни. Через неделю пришло покалывание в пальцы. Я плакал в туалете, пытаясь сжать, а потом разогнуть кулак.

Мне казалось, эта боль никогда уже не уйдет.

А в обед внезапно запищал браслет, предупреждая о начале распада. С чего вдруг — было непонятно. Виктор влетел, как сумасшедший, со шприцем и вырубил меня максимальной дозой, даже не разбираясь, что происходит. И так мы жили дальше.

Когда мое состояние перешло в фазу «стандартно­ паршивое», Виктор начал позволять себе на день-два отлучаться из больницы, оставляя меня на попечение больничного персонала.

В один из таких дней, после тяжелых занятий ЛФК, я без сил лежал на кровати и, забывшись, потянулся к бутылке с водой не рукой, а через разрыв пространства. Больная рука отозвалась мгновенно. Пока я собирался в себя, все приборы, которые до сих пор меня контролировали, сорвались на истеричный писк. Из коридора вбежала медсестра, а за ней сразу несколько врачей. На тумбочке зазвонил телефон, я мельком отметил, что звонит Виктор. Но мне было не до них, я снова не мог дышать, и, пока пытался ухватить ртом хоть каплю воздуха, пришел распад.