Я слушала историю сумасшедшей и ранящей любви, пыталась понять, зачем это мне так глубоко внимать, провести параллели, но кое-что на ум все-таки пришло. Любовь — это чистота, и она не приемлет грязи. А если в нее начинают подмешивать по капле чего-то чужеродного, то она теряет свою эксклюзивность.
— Кажется уже готово? — отвлекла от размышлений женщина.
— Кажется, да.
Поставила тарелки и потянулась к кастрюле, но мою правую руку вдруг накрыла женская.
— Видишь эту линию? — провела пальцем по выемке от кольца.
— Да.
— Она выровняется. Вот и жизнь твоя, сейчас чуть искривлена, но и она найдет свою дорожку плавную.
— Спасибо, — улыбнулась благодарно ей.
Ужин проходил в дружественной обстановке. Под вечер стало прохладно и насладиться ужином на свежем воздухе не удалось. Поэтому мы сели в маленькой столовой, а после расположились в гостиной, включив неяркий свет торшеров.
— Что-то я засиделась, — внезапно встала мама Михеля. — Не лягу сейчас, завтра проснусь с больной головой.
Мы с мужчиной оба посмотрели на часы, которые показывали восемь вечера.
— Буоно сэрата. Посидите еще, это я уже не гожусь для поздних посиделок.
— И вам доброй ночи, — встала со своего места. — Благодарю за приглашение.
Жду, когда сеньора Паола уйдет за угол и думаю, будет ли уместно прибрать немного.
— Сбегаешь? — доносится сзади.
— Раздумываю над этим, — повернулась к сидящему в кресле мужчине.
— Что заставляет задуматься?
— Грязная посуда.
— Откровенно. Тот же вопрос.
— Уместно ли?
— Сеньора Паола пустила тебя на свою кухню, думаю, что да. Но если сомневаешься, а помочь очень хочется, можешь взять в руки полотенце и вытирать тарелки.
— Отличная идея. Я не против, — подхватываю с энтузиазмом и иду в сторону упомянутой части дома.
— А я думал, что ты откажешься, — идет где-то позади меня.
— Смеешься? Мужчина моет посуду, такое нужно вносить в историю.
— Не такая уж редкость, я бы сказал.
— Может быть, — беру полотенце и жду первую тарелку.
Но спустя пару минут, я поняла, что мне невыносимо смотреть на это действие, потому что я уже видела в своей голове, как несчастная сеньора перемывает эту гору энтузиазма своего сына.
— Что ты творишь? Так мыть нельзя. У тебя ведь две раковины для этого.
— Поэтому я никогда не понимал, зачем вторая? Объяснишь? — заигрывающе улыбается.
— В сторону, иначе я буду плакать кровавыми слезами, глядя на это все.
— Так и думал, что этим закончится.
В какой-то момент мы замолчали и был слышен лишь плеск воды и скрип полотенца о фарфор.
— Почему молчишь?
— Думаю, куда пригласить тебя завтра на ужин. Точнее, куда пригласить перед ним.