— Твою же мать, — прошептал я «бесячую фразу» уже вслух.
Видимо… я подошёл слишком близко к схеме, по которой выводились активы. Я помнил тот вечерний звонок: вежливый голос, совет отказаться от «Северстали»… А наутро меня не стало.
Получалось, когда я начал копать, меня убрали. Дело заморозили. Миноритарии остались ни с чем. А Лебедев снова растворился.
Вера перевернулась во сне, что‑то пробормотала. Я замер, прислушался. Тишина. Спит.
Я вернулся к телефону и открыл документы по делу Воронина. Пролистал платёжные поручения. «МедСервис‑Фарм», «ФармЛогик». Те же формулировки в отчётах. Та же структура таблиц. Те же ссылки на нормативы.
Потом я открыл свои заметки по «ИнвестТрейд» — делу из моей прошлой жизни — и сводку Веры по открытым данным. А заодно вспомнил её старые банковские выкладки по «ТехноЛогистик» и «ПромРесурс», которые она показывала мне на планшете. И везде всплывал «Лебедев С. А.».
Разные дела. Разные компании. Один и тот же человек… Я закрыл документы и посмотрел на время: был четвёртый час ночи…
Утро началось с кофе. Вера стояла у плиты в моей рубашке, которая была ей велика. Волосы были собраны в небрежный пучок. Когда я вышел на кухню, она словно услышала меня или почувствовала — и тут же обернулась.
— Ты поздно лёг, — сказала она.
— Извини, разбудил?
— Нет. Я сама проснулась, когда ты на кухню ушёл. Ты там что делал?
— Читал, — ответил я честно.
Она не стала расспрашивать о том, что именно я читал. Налила мне кофе, себе — чай, и поставила на стол тарелку с бутербродами. Мы посидели в тишине буквально минуту, и она не выдержала:
— Лёш, ты нашёл что‑то серьёзное?
Я вопросительно уставился на неё и понял — я не хочу ничего от неё скрывать. Понятное дело, всю правду я бы не сказал, но вот часть… она имела право знать!
— Я нашёл зацепку. Похоже, за «Северсталью» тоже стоял Лебедев, тот самый человек, под которого я копаю. Доказательств пока нет, только имя в старом пресс-релизе. Ты же знаешь Громова?
— Великий юрист, ну?
— Вот дело «Северстали» вёл Громов! И после его гибели оно закрылось. Миноритарии остались ни с чем, а Лебедев исчез.
Вера молчала. Потом тихо сказала:
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
— Если Громова правда убрали, потому что он докопался бы до правды… что за мир, — протянула она. — Меня, если честно, беспокоит, что ты копаешься в этом, Лёш.
Я промолчал. Что я мог сказать? Что я и есть тот самый убранный адвокат? Что я сижу сейчас на кухне у женщины, которая мне нравится, в чужом теле, и обсуждаю собственное убийство?
— Лёш, — Вера встала, подошла ко мне, положила руку на плечо. — Ты слышал меня? Я беспокоюсь.