— Да никак, — резко ответил я. — Смысл грузиться? Зубарь жив, и это главное. Подумаешь, не увидели, что он до конца не окочурился. Некоторых людей заживо закапывали — вот это жуть! А тут даже заморачиваться не стоит. Выбрасываете из памяти, и дело с концом. Лучше расскажите мне главную новость — что там с нашим будущим? Светлое оно или тёмное, как бы двусмысленно это ни звучало.

— А он дело говорит, Андрюх, — сказал Бокову Максим и, посмотрев на меня, начал рассказывать: — От Светлого никаких действий и заявлений по поводу случившегося. От Иерихона тоже. Всё так, словно ничего не произошло. Удивляться не нужно, Никита. Я говорю правду.

Я задумался. Нет, я загрузился. Что‑то тут не так. Не могут же нас простить. Нет, не могут. Скорее всего, в Иерихоне уже решена наша дальнейшая судьба, и нужные люди получили заказ на ненужных людей. Стоит ли опасаться выстрела в спину? Однозначно стоит!

Боков прекратил смотреть в окно, подошёл ко мне и вытащил из‑за пояса мой пистолет.

— Пээлка родная, — улыбнулся я и забрал оружие.

— Не просто так принесли, — сказал Боков. — Опасаемся, что действовать Иерихон решил иначе. Не будет громких заявлений и открытых действий. Скорее всего, нас уберут по‑тихому.

Ничего нового я не услышал. Только что об этом думал. Вслух сказал:

— В таком случае мы обречены. Не сразу, но обречены.

Боков медленно покачал головой:

— Мы усилим охрану и будем наблюдать за каждым новоприбывшим человеком в посёлок. Повезёт — отобьёмся.

— Местных наймут… — пробормотал я. — Усиление вряд ли поможет.

В палату вошёл доктор Бруннерман. Посмотрев на тумбочку и увидев пустую бутылку из‑под йогурта и наполовину пустую с кефиром, раздулся, как рыба фугу. Спустя секунду из его рта полился отборный немецкий… И тут я задумался, а умеют ли немцы материться?

Бокова и Ефименко Бруннерман вытурил из палаты чуть ли не пинками. Успокоившись, начал читать лекцию. Сперва на немецком, а затем на английском, когда понял, что я ничего не понимаю. Спустя минут двадцать он сделал мне укол, поставил капельницу и, забрав всю еду, ушёл в неизвестность. Хорошо, что я успел спрятать под подушку палку колбасы, батон и несколько помидоров. Воду, как выяснилось, мне можно. С голоду не пропаду. Ещё разрешено есть кашу, которую принесут на обед. Когда я уже свалю из этой больницы?

День тянулся бесконечно долго. Наконец‑то наступил вечер. В коридоре тихо, мною не интересуются, поэтому можно попробовать пройтись.

Голова начала кружиться ещё в положении сидя. Подождав, осторожно встал и, держась за дужку кровати, стоял минут двадцать. Когда отрицательные ощущения пропали, пошёл. Не всё так плохо! Меня можно выписывать. Думаю, что утром я распрощаюсь с больницей и отправлюсь домой. Кейли… Интересно, чем она занималась всё это время. Наверняка ждёт.