Голова гудит…
Паровоз в голове…
Старый, ржавый, работающий с трудом…
Тащит несколько вагонов. Топка загружена углём. Котёл на максимальном давлении. Кулисный механизм движется с натугой. Паровоз не вывозит…
Какого чёрта паровоз делает в моей голове и как его оттуда вытащить?
Открыв глаза, я понял, что всё не так просто. Левый глаз не открывается. Только правый, и только наполовину. Ощущение, что моё лицо использовали вместо наковальни. Про тело и говорить нечего…
Тело болит так, словно побывало в качестве прокладки между сваей и бабой сваебоя. В какой заднице я побывал?
— Вроде очнулся, — сказал кто‑то. — Глаз правый приоткрыл. Погляди.
— Да, в себя пришёл, — ответил женский голос. — Крепок, однако. Думала, минимум сутки ещё спать будет.
Надо мной нависла Ольга Баркова. Натянуто улыбнулась.
— Что вы со мной сделали? — с трудом спросил я.
— Это ты сам с собой сделал, Никит.
По голосу я определил, что говорит Андрюха Боков.
— Сам? — по возможности удивился я. — Ничего не помню…
— Сейчас я тебе укольчик поставлю и отцеплю капельницу, — сказала Ольга. — Потерпишь немного. Будет больно. Очень больно. Зато минут через пять легче станет. Готов?
— Готов, — пробормотал я. — Хуже всё равно быть не может…
Укола не почувствовал. Только какие‑то манипуляции с правым бедром.
— Готово, — сообщила Ольга. — Не жжёт?
— Немного, — ответил я, чувствуя, как по ноге распространяется лёгкое жжение. Даже приятное в какой‑то степени. Лучше, чем тупая боль, которую ощущаю всем телом.
Насчёт приятного жжения я ошибся. Распространяясь по телу, оно начало становиться сильнее. Спустя полминуты мне показалось, что меня засунули в кипящий котёл и начали варить.
Минуты три чудеса длились. Недолго. По ощущениям вечность. Боль стихла резко, и на её место пришла приятная лёгкость.
— Терпеливый, однако, — с удивлением сказал Боков.
— Не то что ты, — ответила Ольга. — Помнишь, орал как резаный?
— Я и был резаный, — недовольно буркнул Боков.
Ещё минута, и я начал осматриваться. Лежу в комнате с одним окном, кроватью и тумбочкой. Стены и потолок белые. Из одежды на мне только трусы. Укрыт лёгким одеялом бело‑коричневого цвета. Рядом с кроватью стоят Ольга Баркова и Андрюха Боков и пристально смотрят на меня.
— Ну и рожа у тебя, Шарапов! — воскликнул Боков.
Я с трудом сел и пробормотал:
— Это конфабуляция. Эффект Манделы, если по‑современному.
Ольга нахмурилась и сказала:
— Похоже, что сотрясение сильное. Не понимаю, что он говорит.
— Никит, ты о чём? — спросил Боков.
— Глеб Жеглов не говорил: «Ну и рожа у тебя, Шарапов», — ответил я. — Он сказал: «Ну и рожа у тебя, Володь… ох рожа. Смотреть страшно». Конфабуляция — ложная массовая память. Так понятнее? Эффект Манделы то же самое. Умер он в две тысячи тринадцатом году, но все считают, что гораздо раньше. Долгая история, если всё рассказывать.