— И вы пошли на голос? — подсказал я, видя, что итальянец замер в театральной позе.

— Naturalmente! Конечно! Полетел, как мотылёк на пламя! — Альбинони возобновил хождение. — Открываю дверь — и вижу её. Варвара стояла у рояля, вся освещённая послеполуденным солнцем. Высокая, статная, с такими формами, что Рубенс бы плакал от восторга! Но знаете, что меня поразило больше всего?

Я отрицательно покачал головой, хотя Джованни и не смотрел на меня, увлечённый воспоминаниями.

— Её глаза! Карие, с золотыми искорками, полные такой печали, такой тоски! И когда она увидела меня, знаете, что сделала? Не вскрикнула, не возмутилась вторжением. Она улыбнулась! Так грустно, так нежно… И сказала: «Простите, доктор, я не знала, что меня слышно. Надеюсь, я не помешала вашей работе?»

Джованни остановился у окна, глядя куда-то вдаль.

— С того дня мы стали… как это сказать… anime gemelle, родственными душами. Она единственная в том доме, кто любил музыку, искусство, поэзию! Остальные Уваровы… ба! — он сплюнул. — Им нужны были только деньги, власть, выгодные сделки. А Варвара… Она читала мне стихи Лермонтова и Пушкина, а я рассказывал ей о венецианских карнавалах. Она играла Шопена, а я пел неаполитанские песни.

— Как она относилась к делишкам своей семьи? — уточнил я.

— Осуждала их! О, да! — Альбинони развернулся ко мне. — Вы бы слышали, как она спорила с отцом! «Папенька, — говорила она своим бархатным голосом, — как вы можете брать такие проценты с бедняков? Это же грабёж!» А он только смеялся и говорил, что она слишком мягкосердечна для этого мира. Мягкосердечна! Questa donna coraggiosa! Эта храбрая женщина!

Доктор подошёл ближе, понизив голос до заговорщического шёпота.

— Знаете, почему её отправили в монастырь? Не только из-за нашей… дружбы. Она пригрозила рассказать князю о махинациях рода! О подкупленных чиновниках! Об уходе от налогов! О творящемся произволе! Вот какая она — бескомпромиссная в вопросах чести!

— И красивая, надо полагать, — добавил я с лёгкой улыбкой.

Глядя на него, я невольно вспомнил Хильду. Моя жена не была классической красавицей — слишком высокая для женщины, с руками, привыкшими держать меч, а не прялку. Вдобавок, её лицо, покрытое веснушками, пересекал шрам от виска к щеке, а кожа была загорелой и грубой от ветра и солнца. Помню, как мой старый друг Торвальд однажды пошутил, что я выбрал себе валькирию, а не жену.

Однако для меня она была прекраснее всех утончённых придворных дам. Я видел, как золотые пряди выбиваются из-под её шлема во время боя, как шрам на щеке становится почти незаметным, когда она улыбается, а морщинки собираются в уголках серых глаз, когда она смеётся над моими шутками. Как её покрытые отметинами битв пальцы нежно гладили волосы Астрид, когда она укачивала нашу дочь, напевая древние песни. Красота — в глазах смотрящего, и любовь делает нас слепыми к тому, что другие считают недостатками.