Потому что через несколько часов, как вдали исчезли странные орк и эльф, у моста через реку Выю объявился сам Платон Игнатьевич. Воевода, огромный разъярённый орк, едва не выбил окошко ударом кулака, и бедная будка аж сотряслась, засыпав пылью всю каморку.

— Ты княжну видел, Лев⁈ — рык воеводы ворвался в будку сквозь щель, едва не взвихрив волосы оцепеневшего от ужаса смотрителя.

Тот, побледнев, как вцепился в свой журнал, так и хапал ртом воздух. За весь день, кроме Грецкого и тех двоих, и вправду никто не проходил, но теперь, видя ярость воеводы, Лев Геннадьевич и сам был не уверен.

— Княжна, спрашиваю, проходила на гору сегодня⁈ — не дождавшись ответа, орк распахнул дверцу, вырвав крохотный шпингалет, — Ты глухой, что ли⁈

— Не… не… не…

— Боров ты слепой! — воевода хватанул журнал со стола и с грохотом закрыл дверь, отчего та заклинила, протиснувшись за косяк.

Лев Геннадьевич успел разглядеть, что воевода был в полном боевом облачении, со своим знаменитым двуручным клинком, рукоять которого торчала у него из-за спины.

С Платоном Игнатьевичем, приехавшим в роскошной яроходной карете белого цвета, с искусно выполненной конской головой на вытянутом носу, был целый отряд в десять конных всадников, также одетых в чешуйчатые кольчуги. В основном орки, но были среди дружинников даже эльф и человек.

— Грецкий? А он какого… И всё⁈ — донеслось разъярённое от воеводы, — Бесполезные писульки!

— Лев — Видящий, но он больше по волшбе гномов, — заступился за смотрителя кто-то из воинов.

— Тебя не спросил!

— Но его сам господин барон сюда посадил…

— Да⁈ Ну так и воткнули бы его в часовую башню, а здесь толку как от козла молока!

Верёвочка, перекрывающая проход на мост и продетая в стенку, с треском вылетела из будки наружу, и смотритель только съёжился. В таком гневе он Платона Игнатьевича ещё не видел.

— Барон будет недоволен, Платон.

— А за княжну он что, в щёки меня расцелует⁈ А ну, цыц разговоры! По коням!!!

Словно страшный сон, Лев Геннадьевич наблюдал, как по мосту уносятся белая карета и конный отряд. Ох, не тот он день выбрал, чтобы втихомолку пропустить странную парочку.

Да и вообще, всё из-за этого Грецкого… Вот как знал, нельзя было его пускать.

Кое-как очнувшись, смотритель попробовал открыть дверь. Подёргал, потом навалился, затем с жалобным криком всё-таки выбил плечом. И, охая и ахая, стал разыскивать свой журнальчик.

Он нашёлся за будкой, помятый и едва не улетевший по склону в реку — ветер так и трепыхал страницы. Обняв находку, Лев Геннадьевич просунул обратно верёвку, потом вернулся в покорёженную будку, кое-как аккуратно пристроил дверь на место и, усевшись, стал ждать свою судьбу.