Через несколько минут, сидя у огня и поглядывая на непогоду снаружи, старик рассказывал мальцу какую-то бывальщину из своей длинной жизни, богатой не столько приключениями, сколько всякого рода тягостями, от которых человек, не слишком крепкий Верой, давно бы вздёрнулся на вожжах.

Говоря по правде, непогода снаружи не то чтобы вовсе разбушевалась, но правнук согрелся и перестал кашлять. Вон… трескает себе за обе щеки нехитрую снедь, да слушает старика, приоткрыв рот. А дым от костра, поднимаясь наверх, протягивается в расщелины и появляется над грядой, ничуть не мешая пещерным обитателям.

— Ладно, Захарушко… — закряхтев, старик тяжело поднялся, опираясь на роёр, как на посох, — пойду, гляну на море-окиян…

— Деда… ну дед! — малец дёрнул того за рукав, — Доскажи скаску-то!

— Скаску… — кхекнул старик, остановившись и взъерошивая мальчишке вихры, — кому скаска, а кому и быль!

Некстати заболела поясница, и он решил, что в самом-то деле… нужно же досказать! Усевшись, старик отставил ружьё, кашлянул, припоминая, на чём же он остановился?

… крейсер Его Величества стал на якорь в полумиле от побережья, и почти тут же с его борта были спущены шлюпки, заскользив к берегу. Несколько минут спустя невысокие смуглокожие военные уже выпрыгивали из шлюпок прямо в воду, высоко поднимая над головой винтовки, и брели через волны к пологому берегу.

Волнение к этому времени уже утихло, но небо всё ещё хмурится обиженной бабой, которая и сама не знает ещё, отшмыгается ли она, или сорвётся и зарыдает, уткнувшись в фартук и сотрясаясь плечами.

Один из воинов, потянув носом, перебросился несколькими словами с сослуживцами, и несколько секунд спустя лэнс-наик[xxv] вытянулся перед джемадаром[xxvi]. Не думая долго, тот отдал приказ, и гуркхи с ловкостью уроженцев гор заскользили по камням, выискивая источник дыма. Поиск их был недолгим…

— Деда-а! — истошно закричал мальчик, срывая горло, и старик с удивительной для его лет проворностью метнулся к ружью, нажимая на курок, и…

… осечка! Наверное, всё ж таки не следовало использовать роёр как посох.

Второго шанса гуркх не дал, и тяжёлый кривой нож отрубил руку старика так же легко, как хозяйки сечкой разрубают кочан капусты. Старческий рот распахнулся в крике…

… и седая голова так и не перестала немо кричать, кувыркаясь по каменному полу пещеры. Она катилась медленно, и кажется, можно было разглядеть срезы вен и артерий, позвоночного столба и разрубленных мышц…

… пока голова не уткнулась в ноги ребёнка, сидящего на большом булыжнике, на заботливо сложенном в несколько армяке. Ткнувшись в его ступню старческими дряблыми губами, ныне залитыми кровью, голова развернулась, и мёртвые глаза будто попросили прощения у ещё живого правнука.