Большой зал особнячка был полон. Не битком, конечно, но свободно перемещаться было затруднительно. Меня узнавали, здоровались. Я отвечал на приветствия и большинство встречающихся мне людей тоже узнавал. Где-то на горизонте болтался Вернезьев. Здороваться со мной он явно не хотел, и это его желание находило полную поддержку с моей стороны. Боголюбова, едва завидев меня, отвернулась и сделала вид, что мы незнакомы. Ну и пёс с ней.

Подскочил мой недавний клиент, оказавшийся по совместительству казначеем клуба. Он отвел меня в соседнюю комнату, и там быстро оформил уплату взноса. Я расстался с деньгами в обмен на квитанцию и оставил подпись в толстой разграфленной тетради.

— Ну вот, Владимир Антонович, все формальности улажены. — сказал он, убирая деньги и тетрадь в объемистый портфель. — Теперь вы полноценный член клуба, с чем вас и поздравляю.

— Спасибо.

Я пожал протянутую мне руку.

— И еще, Владимир Антонович, мне поручили передать вам просьбу.

— Какую же?

— Принять приглашение господина Травина и навестить его в ближайшее время.

— Хм… А о чем Травин хочет со мной говорить? Чем вызван его интерес к простому гонщику?

— Я не знаю. Но по имеющимся у меня сведениям, он ищет наследника.

— Ну да, чтобы повесить на него все фамильные долги. Но я-то каким боком к этому отношусь?

Казначей снисходительно фыркнул:

— Молодой человек, разве можно так наплевательски относиться к своим корням? Ваша матушка, насколько мне известно, в девичестве носила фамилию Травина.

— Ну да, я это знаю.

— А вот чего вы точно не знаете, так это того, что она дочь покойного старика Травина. Когда она вопреки его воле вышла замуж за мещанина, он пришел в такую ярость, что запретил упоминать о ней в его присутствии. Даже, говорят, пытался вычеркнуть из церковных книг запись о её рождении. А сейчас, когда род возглавляет ваш двоюродный дядюшка, о ней вспомнили.

— Ну да, тридцать лет на нее и, соответственно, на меня было начхать, а как только у меня появились какие-то средства, сразу вспомнили.

— Господин Стриженов, — официальным тоном заявил казначей, — меня просили передать просьбу, и я ее передал. А все остальное — это уже ваши проблемы.

На собрании клуба не было ничего особо интересного. Председатель многословно поведал то, что ранее мне сообщил Игнатьев, потом меня представили собранию. Публика сдержанно поаплодировала и на этом все завершилось. Народ стал расходиться, и я тоже вышел на улицу. Игнатьев задержался, решая какие-то свои дела, а я остановился на крыльце и, чтобы не мешать проходу, отошел чуть в сторону, за массивную колонну, поддерживающую портик, и принялся наблюдать за тем, как мобили один за другим покидают стоянку.