Завтрак подходил к концу, когда за открытым окном гостиной послышалось знакомое уже негромкое фырчание. Не иначе, как господин журналист прикатил. Я кинул взгляд на часы: до условленного времени оставалось минут пятнадцать. Так что пусть торопыга подождет, у меня еще не завершены утренние дела.
Я вернулся к чаю и легкой застольной беседе. Собственно, беседа вполне обходилась без моего участия. Да и я больше помалкивал, боясь проколоться с незнанием чего-нибудь совсем элементарного, и сосредоточившись на том, чтобы правильно и без ошибок обращаться с многочисленными столовыми приборами. В свое время матушка упорно вдалбливала в меня премудрости застольного этикета. Тогда я был не слишком прилежен, поскольку не сомневался, что эта наука мне никогда не понадобится, не светит мне столь изысканное общество. Но жизнь наглядно показала, что ни от чего нельзя зарекаться. Сума и тюрьма — так, детский лепет, порой и в другой мир провалиться случается. Так что невозможно знать заранее, что и когда понадобится в жизни.
Я допил чай, промокнул губы салфеткой, поднялся из-за стола и, распрощавшись со своими соседями, вышел на улицу. У бровки тротуара стояло нечто, более смахивающее на легкую бричку, только без оглобель и с рулем. Чтобы не выдать своего скептического отношения к этому агрегату, пришлось приложить немало усилий.
— Доброе утро, Федор Иванович, — поприветствовал я своего нынешнего извозчика.
— Доброе утро, Владимир Антонович, — с готовностью отозвался журналист, приветственно приподнимая свою шляпу. — Прошу садиться.
И прибавил извиняющимся тоном:
— Увы, но мобили, как вы верно вчера отметили, стоят немало. Приходится ездить на этом раритете.
— Наследство? — поинтересовался я для вежливости.
— Дедовское, — с печалью в голосе подтвердил Игнатьев. — Приходится тащиться не быстрее десяти миль в час. Думаю, если дам положенные пятнадцать, эта колымага просто рассыплется. Так что давайте уже поедем, а то рискуем опоздать к назначенному времени. Ехать-то придется на другой конец города.
Я взгромоздился на вполне удобное сиденье, обитое зеленым плюшем. Мобиль при этом чувствительно качнуло, и где-то снизу, из-под днища кузова, раздался отчаянный скрип.
— Видите, — грустно вздохнул журналист, — все разболталось. В мастерских даже смотреть не хотят, не то, что браться за ремонт. Смеются: мол, вашу лошадь проще пристрелить, чтобы не мучилась.
Он дернул рычаг, крутанул какой-то маховичок, даванул на клаксон — резиновую грушу с латунным раструбом и тронул свой аппарат с места.
Я по старой шоферской привычке попытался прислушаться к машине, прочувстовать ее, так сказать, филеем. Этому изрядно препятствовала чересчур мягкая подушка сиденья, но даже через толстый слой набивки ощущался каждый толчок. Ощущения мои были удручающие. Мобиль немилосердно трясло: еще бы, по брусчатке, да на просевших рессорах, да без единого амортизатора! На узких колесах с тонкими деревянными спицами были резиновые шины. Но — литые! Много ли неровностей дороги они могут смягчить? Скорее, резина нужна для того, чтобы железные ободья не грохотали по булыжнику. Ну и еще для некоторого сцепления с дорогой. Мягкая подушка сиденья несколько уменьшала тряску, но все равно разговаривать в таких условиях было чревато серьезным риском прикусить язык.