— Я провожу тебя до окраины, — предложил он. — Покажу дорогу.

Они спускались около часа. Тропа вывела их на старое асфальтовое шоссе, потрескавшееся и заросшее травой. Впереди показались первые дома. Одноэтажные, с тёмными окнами. На въезде стоял знак: «Apiaí — Capital do Artesanato». Знак был прострелен в нескольких местах.

Куарай остановился у знака.

— Дальше я не пойду. Там пахнет смертью и страхом.

Он достал из-за пояса её «Глок» и протянул ей рукояткой вперёд.

— Возьми. Касик сказал вернуть. Тебе он нужнее.

Тереза взяла пистолет. Тяжесть оружия была привычной и успокаивающей.

— Спасибо, Куарай. За всё. За змею. За то, что не бросили.

— Ты хороший человек, Ара. Где-то глубоко внутри, под всей этой белой шелухой. Не дай городу снова убить это в тебе.

Он улыбнулся своей широкой улыбкой, развернулся и побежал трусцой обратно к лесу, растворяясь в сумерках.

Тереза осталась одна на пустом шоссе. Ветер гнал по асфальту сухие листья и обрывки газет.

Она проверила магазин пистолета. Полный. Потом поправила рваную рубашку, сжала в левой руке камень-амулет, подаренный девочкой, и сделала первый шаг к тёмным силуэтам домов. Её путешествие продолжалось. Из зелёного ада она возвращалась в ад бетонный. И она ещё не знала, какой из них страшнее.

Город возник не как убежище, а как нагромождение угловатых теней. Апиаи, некогда гордившийся званием «Столицы ремёсел» и своими пещерами, теперь напоминал вымерший шахтёрский посёлок. Уличное освещение отсутствовало, так как электросеть Бразилии рухнула месяцы назад, и восстановлению в этой глуши не подлежала. Лишь луна, едва пробивающаяся сквозь плотную пелену пепельных облаков, заливала улицы мертвенно-бледным, рассеянным светом.

Тереза шла по обочине шоссе SP-250, сжимая в кармане рваных брюк камень-амулет, подаренный маленькой Поти. Её босые ноги, привыкшие за последние дни к мягкой подстилке джунглей, теперь горели от контакта с грубым, холодным асфальтом.

Воздух здесь пах иначе. Не прелой листвой и жизнью, как в лесу, а застоявшейся пылью, гарью от печного отопления и нечистотами. Запах цивилизации, которая разучилась смывать за собой.

Дома вдоль дороги стояли тёмными, с заколоченными или разбитыми окнами. На стенах виднелись граффити, эмблемы PCC (Primeiro Comando da Capital) и надписи: «Morte aos Gringos» («Смерть гринго»), «Fome» («Голод»).

Тереза поежилась. Холод пробирал до костей. Её рубашка, когда-то белая и шёлковая, теперь была серой тряпкой, едва прикрывающей тело.

«Какой-то город-призрак», — подумалось ей.

Она вошла в жилую зону. Тишину нарушал лай собак, худых, одичавших дворняг, которые рылись в перевёрнутых мусорных баках. На крыльце одного из домов сидела старуха в чёрном платке. Она чистила какой-то корнеплод ножом, глядя в пустоту. Когда Тереза проходила мимо, старуха подняла голову. Её глаза, затянутые катарактой, сверкнули злобой. Она сплюнула на землю густую, тёмную слюну и прошипела что-то на португальском, сделав жест «коза», от сглаза.