До ресторана Влада с Костей в этот вечер так и не дошли. Им, скажем так, было немного не до выхода “в люди”. На ужин у них сегодня было рагу, которое они ели прямо из кастрюльки, на кухне, черпая его одной на двоих ложкой, не отлипая друг от друга ни на секунду. Их плечи соприкасались, а пальцы то и дело находили повод для нежного прикосновения — то легкая щекотка, то едва заметное поглаживание. Они глупо хихикали над всякой ерундой, подначивали друг друга, но в каждом взгляде, в каждой улыбке читалось тепло, доверие, безграничная нежность, по которой они оба истосковались. Иногда он ловил её взгляд и задерживал его чуть дольше, чем нужно, а она, покраснев, прижималась к его плечу, словно ища защиты от этого внезапного наплыва чувств. После утоления первого голода Костя утащил Владу в гостиную на диван и, усадив её себе на колени, всё-таки задал вопрос, который не давал ему покоя: — Так откуда ты так хорошо знаешь этого пожарника Пожарника, а? — Ревнуешь? Влада игриво стрельнула глазками и, обняв любимого мужчину, уткнулась ему в шею носом, вдохнула с наслаждением любимый запах и, не удержавшись, лизнула. Кадык на шее Кости дернулся, и он с не меньшим, чем Влада, удовольствием потерся носом о её макушку, прошептал: — Владка, я скучал по тебе. А ты? Скажи, ты скучала или только ненавидела меня за то… То, что видела тогда, у меня в кабинете? Влада прижалась к груди мужа тесно, припала ухом, поймала ритм его сердца и сидя так, прижавшись щекой к груди, слушая его сердце, смогла признаться: — Скучала. Ночами в подушку ревела, не спала. Ругала, обижалась, ненавидела и скучала. По тебе, по нам, по нашей семье, — вздохнула глубоко и, подняв лицо, чмокнула мужа в колючий подбородок, потом, расцепив объятия, обхватила его лицо обеими руками и, глядя в родные глаза близко-близко, потребовала: — Пообещай мне, что никогда больше… Никогда, слышишь, ты не посмеешь так с нами всеми поступить! Дальше только вместе! Через всё, что нам уготовано! Пообещай мне это сейчас, Орчанский! — Влада, ты не знаешь, о чем просишь, — глаза Кости смотрели устало. — Это страшно. Там, в больнице, я видел, как уходят из жизни такие больные. Это тяжело даже не для них самих, они, как правило, под сильными обезболивающими препаратами и уже мало что понимают, тяжело для их родных. — Не смей больше решать за меня! — Влада сжала его лицо сильнее. — Я не хочу больше просыпаться ночами и тянуться по привычке к твоей половине кровати, а находить там лишь холод и пустоту! “В горе и радости, в боли и