— Гнева в вас много, Ваше Императорское Высочество, — пожурил меня Владимир. — Господь — в небесах, да на Земле-то люди. И Церкви служат люди. Им что, с голоду помирать? И нет в Церкви крохоборов, с понимаем все, ежели человек за обряд дар принести не может, так отслужат.

— Зашел я в храм Тобольский, — откинулся я на стуле. — А там, значит, бумажка висит, прямо у входа, на виду стало быть. За службу по покойному, мол, благословляется рупь за взрослого человека и пятьдесят копеек за маленького. Это, батюшка, как рассчитывали? По весу?

— По грехам, — буркнул он.

Обиделся.

— И еще приписочка на бумажке той — мол, от половины до рубля, это в церкви отпеть. А ежели со всем усердием в последний путь покойного проводить, от церкви и до кладбища, уже десять рублей «дарить благословляется». Это что же, спасение более качественным будет? Господь шаги посчитает, да усердие поповское? Или вы типа артистов бородатых — состоятельного человека одним обычаем хороните, бедняка — другим, типа как за ваши деньги и споем, и спляшем чего надо?

— Смирите гнев да обиду, Ваше Императорское Высочество, — мягко попросил Владимир. — Бумажка бумажкою, да только по всему Уралы ныне и крестят, и отпевают без даров.

— Прижало потому что, — фыркнул я. — Это же кретином надо быть — в тяжелые времена у голодных людей последнее забирать. Они же обидятся и начнут попов на вилы сажать, вместе с полицией и армией. Я хороших, крепких в вере да человеколюбивых служителей РПЦ за свое путешествие видел много, и радостно мне от этого — не все потеряно.

— А чего же тогда гневаетесь, Ваше Императорское Высочество? — развел руками епископ.

— Потому что тенденции не очень, — признался я. — Ежели словеса отбросить, да трезвым взглядом посмотреть, в государстве нашем сложилась монополия на духовные услуги.

— Не услуги то, обряды! — нахмурился Владимир.

— Ага, — не стал я спорить. — Монополия, батюшка, хочет только одного, без исключений — получать побольше денег да влияния. Людям деваться некуда, а посему любые «дары» нести будут, на какие поп деревенский укажет.

Одной пропагандой заставить крестьянина повесить всю жизнь знакомого попа на колокольне не заставишь — он для этого обиды долго копить должен.

— А бывает и по-другому, — заметил Епископ. — Приходят с подарками, да просят за урожай помолиться. По осени недовольны остались — пришли да зубы выбили. По весне снова с подарками — помолись за урожай, батюшка. Помолится, по осени последние зубы потом выбивают. А он и не жалуется — понимает, что людям деток кормить нечем, через то озлоблены они и что творят — не ведают. На третий год в село какой-то язычник пришел, говорит крестьянам, мол, волхвы-еретики в дикие времена землю семенем своим удобряли, и оттого земля родила хорошо. Пошли с ним к попу, значит, и говорят — давай, батюшка, удобри-ка землицу. Плакал тот, да деваться некуда — пришли-то с дрекольем. По мне так лучше добрым христианином мученическую смерть принять, да слаб в вере тот пастырь оказался — сделал все, что от него требовали, да в слезах в епархию поехал. Ныне в монастыре северном грех свой великий искупает.