настоящего, а не рожденного Хаосом, полезли сквозь трещины в полу. — Надо уходить, — заторопился Фолькмар. — Мы ведь возьмем его? — сказал Хельборг, делая движение к телу Руфуса. — Оставь, — велел Фолькмар и встал. — С ним мы пойдем медленнее. И потом, он здесь победил и здесь хотел править. Тут ему лучше, чем в пышной гробнице даже в самом Альтдорфе. Хельборг помедлил, потрогал свое кровоточащее плечо. По стенам между тем ползли новые трещины, железные пластины задирались, обнажая пульсирующую, первобытную сущность эфира. Башня полнилась им, она являлась каналом зловещей энергии. Он поднялся, задержавшись только для того, чтобы поднять меч Лейтдорфа с места, куда он упал. — Нет, ты не молокосос, — проговорил он, с горечью глядя на мертвого Руфуса. — Ты должен был жить, и это должно принадлежать тебе. Хельборг с Фолькмаром поспешили к дверям. Башня уже рушилась. В зале, который они покинули, остались только мертвые тела и посередине, как средоточие зла, — Камень. Некоторое время он светился в темноте, словно глотал последние капли силы. А потом умер и стал обычным тускло-серым камнем. Огонь Хаоса вспыхнул около него, закружился в предсмертном яростном вихре и потух. Погибшие лежали рядом на земле, словно толпу внезапно сморил сон. Среди них был мертвый Блох, его тело уже окоченело. Ферштолен еще жил, но сердце его едва билось, а лицо побелело как полотно. Он лежал рядом с убитым товарищем и не слышал грома битвы: его пожирал изнутри яд Гросслиха. Совсем рядом Шварцхельм удерживал позицию против озверелых врагов. Вот он взмахнул Рехтшталем, и солдат-пес отлетел, разрубленный пополам. Имперцы тоже стойко сражались. Строй пока держался, но воинов становилось все меньше. Намерения потеснить врага давно улетучились. Имперские силы истощились и крайне вымотались нескончаемыми стычками с ордами противника. За все эти часы они не продвинулись ближе к городским стенам, а равнина перед воротами по-прежнему кишела солдатами с жуткими, светящимися лиловым светом глазами. Аверхейм не взять в ходе наступления. Лучшее, на что они могли надеяться, — это выстоять до рассвета и организовать отход. Так как удалось уничтожить не все аверхеймские боевые машины, то и отступление грозило большой кровью. — Мы проигрываем бой! — раздался знакомый голос. Краус пробился поближе к Шварцхельму. Шлем он утратил в рукопашной, лоб его испачкался кровью. Кто-то торопливо, как уж удалось в гуще битвы, перевязал его рану, но кровотечение не останавливалось. — Ты забываешь про Хельборга. Краус