глазами. Они то появлялись, то исчезали. — Очень хорошо, — насмешливо произнес голос. Он звучал хрипло и искаженно, как будто голосовые связки внутри прямо сейчас резко изменялись. — Тебя славно обучили. Шварцхельм пропустил издевку мимо ушей. — Почему? — спросил он, не опуская меча и наблюдая, как корчатся на полу оставшиеся щупальца. — Кого ты об этом спрашиваешь? Генриха Ласса? Он здесь. Правда, только отчасти. Его душу забрали в другое место. — Но ты знаешь, почему он это сделал. — Конечно. Я знаю о многом. — Кто ты? Пасть резко расширилась, и оттуда вырвалось хриплое карканье. По всей видимости, это означало смех. Плоть на коме пошла волнами, покрылась новыми глазами. — Ты знаешь, кто я. Твои сны многие недели принадлежали мне. Твой разум оказался весьма занятным, Шварцхельм. В нем столько гнева… Если бы ты знал, сколько вреда принесли эти эмоции, я сомневаюсь, что ты смог бы оставаться о себе такого же высокого мнения. Шварцхельм снова подался вперед. Он знал, что не нужно слушать бредни чудовища. Возможно, сейчас с ним говорил осколок личности Ласса. Или что-то еще похуже. Но, чем бы оно ни было, только глупец станет поддаваться уговорам Хаоса. — Я выясню всю правду, — пообещал генерал, тщательно выбирая момент для атаки. Отродье, заметив приближающийся меч, снова съежилось. — Осторожнее с желаниями. Правда может помочь тебе, а может лишить рассудка. Какой исход ты предпочтешь? — Никакой. Я предпочитаю следовать закону. — Так же, как ты следовал ему в Аверхейме? С удовольствием посмотрю, как все закончится провалом. Точно так же, как и в прошлый раз. Хельборг мертв, а его душа претерпевает муки. Ты погубил Аверланд, Защитник императора. Очень скоро на парапетах Авербурга запляшут демоны, а улицы наполнятся криками. И это все — дело твоих рук. Ты был нашим инструментом. Нашим орудием! Славься же, вестник Хаоса! Повелитель Наслаждений приветствует тебя! Это переполнило чашу терпения Шварцхельма, и он с отчаянной яростью принялся размахивать Рехтшталем, почти не глядя, куда бьет. Не обращая внимания на очередные щупальца, устремляющиеся к нему, он рубил и резал отвратительный ком слизи и сухожилий. Клинок рассекал воздух с невероятной скоростью и мощью, без всякой точности, без всякого расчета. Генерал косил щупальца, отсекая все, что попадалось на пути, как крестьянин — созревшую пшеницу. Когда лезвие разрезало студенистую поверхность шара, пасть разделилась на несколько новых. Один рот разразился нечеловеческим криком, а остальные, оскалив длинные и