— Серёжа! Ты меня любишь?

— Конечно.

— Ты никогда не говорил.

— Ты не спрашивала.

Она резко выпрямилась.

— Что ты несёшь! Об этом не спрашивают. Мужчина сам говорит. Я просто не выдержала!

Хотела вскочить, удержал её за руку.

— Прости. Ты не только близка мне. Но ещё врач, взявшийся лечить раненую душу. У тебя получается. Только не спеши. Мне трудно — нам обоим трудно, не говоря о Машке. 1 июля, ты помнишь?

— Моя душа интересует только меня одну… — Валя всё же освободилась, накинула халат, но не пошла в душ, села рядом. — Что с тобой произошло в Женеве?

— Почему спрашиваешь? Почему только сейчас?

— У тебя несколько раз было… Не знаю как сказать… Иногда вижу твоё самое-самое выражение лица. Вчера — самое замученное. После выставки приехал с тщательно скрываемым отчаянием. Думала, сам расскажешь. А из тебя нужно по капле выдавливать… Всё.

— Нужно ли?

— Для тебя это важно. В том, что важно, нам стоит быть откровенными друг с другом.

«Я предупреждал!» — взопил во мне дедунчик. Действительно, удивительная покорность Вали дала первую, едва заметную трещинку. Потребовала объяснения в чувствах, дала понять, что замечает и улавливает много больше, чем позволяла заподозрить. Пусть не настолько утончённая и начитанная как Марина, но далеко не дура. Для того, чтоб долго молчать, выжидая момент, нужны сообразительность и воля. Обнаружив мою затраханность и, соответственно, зависимость от неё, поддерживающей в трудностях, сочла подходящим застолбить ещё кусочек территории. Если на корабле «возьми меня с собой в Москву» было мольбой, сейчас требует. Прошло два с половиной месяца!

— Ты, например, практически ничего не рассказала о жизни до переезда в Минск. Дочь военфельдшера, училась в Вильнюсе, была любовницей женатого автогонщика. Ничего не упустил? Нет, все услышанные подробности. Может, что-то ещё?

— А вот это тебя не касается, милый. Что было до, то прошло. Светлое или постыдное — всё моё. В Женеву ты поехал, когда мы встречались.

Бунт на корабле!

— И едва не погиб, потому что не было верного человека рядом. Рассчитывал на тебя, мама подменила бы с Мариночкой. Как чувствовал — звал. Ты упёрлась и отказалась.

— Ставишь мне в вину?

«Едва не погиб» её не впечатлило.

— Сообщаю, раз спрашиваешь. Сама же сказала только что: «важно быть откровенными друг с другом». Я щадил твои нервы, умолчал о пережитом. Так что «светлое или постыдное», случившееся там, всё моё.

Нет, бить женщину её же словами бесполезно, переиначит. Валентина всего-навсего сменила тон.

— Брось эти детские игры «скажу — не скажу». Что в прошлом и давно — то навсегда в прошлом, не изменишь, и оно ни на что не влияет. А возвращение из Женевы — наше настоящее, я за тебя волнуюсь и переживаю. Неужели мои чувства безразличны?