Заведующий что-то шёпотом спросил у Игоря Ивановича, тот кивнул. Предположу, что уточнял по сроку моего контракта. Не знаете что сказать? А я — знаю. И кую железо, не отходя от кассы.
— Товарищи! Коллеги! Могу ли я считать принятый курс на вскрытие злоупотреблений прежнего руководства, оздоровление АЗЛК и осовременивание его модельного ряда одобренным со стороны Отдела машиностроительной промышленности ЦК КПСС?
Припёр их стенке. Интересно, чем меня припрут в ответ? Не публично, но больно?
— Курс в целом верный, — проскрипел заведующий. — Только отдельные ваши методы заслуживают… некоторой коррекции.
— Всегда готов вникнуть в ваши рекомендации и взять под козырёк… в оставшиеся два месяца и одну неделю.
О том, что «есть мнение» подфуфлить квартальную отчётность, больше не упоминалось.
На лестнице, когда спускались, Поляков шепнул:
— Всегда знал, что наглость — второе счастье, но даже мне в голову не приходило, насколько ты счастливый. Такой цирк устроил!
— Зато лишил их свободы в некоторых маневрах.
— Ничего и никого ты не лишил. Это только внешняя сторона. У Игоря Ивановича, которого ты вроде хвалил, а в реальности макнул в сортир, найдутся десятки рычагов воздействия.
— Надеюсь, что до 1 июля меня вытерпят. Или выгонят раньше, не обижусь.
Как я ошибался насчёт терпения…
Домой зашёл тихо, и угадал — Мариночка спала. Валя повисла на шее, прижалась, потом отстранилась и посмотрела в глаза.
— Я тебя никогда не видела таким вымотанным. Даже когда выбрались из пустыни в Мавритании. И тогда… в мае… — она нашла деликатную форму. — Ты был морально подавлен, но не измождён. Как же так?
— Остался 71 день, включая выходные. Это как, например, нырнув в глубину без акваланга — можно выдержать сколько-то времени при необходимости. Признаю, на 72-й день воздуха не хватит.
— Тебе надо отдыхать от работы. Никаких волнений, никаких работ по дому. Мариночка, Машка. Я. Хочешь?
Понятно, о каком желании речь. Но до прихода сестры от силы минут сорок, и хоть та всё понимает, не успеем, интим требует уединения, а ещё — неторопливости. Мы не кролик с крольчихой.
Но послушался Валю, в субботу долго гулял с дочкой, играл с ней, немного пришёл в себя, что-то, судорожно сжатое в груди, начало расслабляться, распускаться. Днём, уложив Мариночку, принял от подруги обычную дозу нежности.
Сидя на мне верхом нагая, Валя опустила голову, длинные тёмные волосы посыпались вниз, образовав своего рода кокон, внутри которого остались только наши лица, её черты были едва различимы благодаря свету, пробивающемуся через каштановые пряди.